Автор: Николай Соснов
Высокие с металлическими двуглавыми орлами ворота распахнулись настежь, точно приветствуя подъезжающие лакированные сани. Лихач с окладистой бородой криком и поводьями тормознул буланого конька. Привычное к подобным маневрам животное застыло, как вкопанное, в трех шагах от ворот.
Торопясь выйти, седок — невысокий и бледный гвардейский поручик в светло-коричневой шинели — сам откинул медвежью полость, выбрался из саней на свежевыпавший скрипучий снежок и подбросил перед извозчиком сразу два серебряных рубля. Тот сноровисто подхватил монеты и рассыпался в благодарностях, но офицер его уже не слышал. Мимо отдавшего честь часового поручик прошел за ворота во двор, где, повинуясь лающим приказам унтеров, строились вооруженные «арисаками» солдаты. Лихач спрятал деньги под отороченный куницей волан. Недобро взглянув на служивых, он цыкнул на конька и унесся прочь от казармы.
Выслушав доклады взводных, поручик Путишин оглядел бойцов учебной команды и скривился, словно от зубной боли. У каждого пятого на голове вместо серой папахи зеленела летняя фуражка. Путишину остро захотелось выпороть каптернамуса, но в нынешней обстановке лучше не браться за розги. Впрочем, старый плут ни при чем. Нельзя выдать солдатам то, чего в роте попросту нет. А почему нет, известно — хитрят поставщики, берут на лапу министры, воруют отцы-генералы. Но затрагивать эту тему Путишин не собирался, равно, как и пробирать новобранцев за небрежное ношение формы или плохое бритье. Сегодня не до придирок по мелочам, а уж от напоминания про папахи лучше воздержаться вообще.
Он еще раз осмотрел своих неказистых подчиненных. Восемью нестройными шеренгами полурота растянулась во всю длину немаленького двора. Какая-никакая, а гвардия. Четыреста лейб-гвардейцев. Огромная сила. У царевны Елизаветы Петровны во время переворота было триста солдат. А в его, Путишина, учебной команде на сотню больше при том, что задача стоит не в пример легче — всего только разогнать толпу мятежной черни. Однако, половину солдат придется оставить в казарме на страже оружейного склада. Так велел командир роты капитан Кушнарев. Правильный приказ, учитывая сильное брожение в первом и втором взводе.
- Владимир Павлович, рабочие речного порта и его окрестностей собираются на демонстрацию, - сказал Путишину Кушнарев, когда полчаса назад поручик явился из увольнения по срочному вызову в штаб запасного батальона. - Командующий округом распорядился рассеять бунтовщиков. Я уже послал приказ дежурному по учебной команде, но хочу, чтобы вы лично возглавили солдат. Всех не берите. Надо обеспечить усиленную защиту оружия. Я же, тем временем, уведу остальных на хозяйственные работы подальше от винтовок и пулеметов.
Вспомнив наставления начальника, Путишин подозвал взводных и негромко отдал распоряжения:
- Макаренко, останешься охранять казарму. На часовых не надейся, держи всех под ружьем. Не то скрутят пентюхов деревенских. Старослужащим палец в рот не клади. Пономаренко, твой взвод поведу сам.
Путишин еще раз все взвесил и решил, что сделал правильный выбор. С одной стороны, у подпрапорщика Пономаренко служит этот горлопан Федоров, про которого предупреждало охранное отделение. Кто он такой, шпики и сами не разобрались: не то эсер, не то эсдек, не то просто без царя в голове. С другой, похожие бузотеры имеются и у фельдфебеля Макаренко. Зато у Пономаренко есть Москвитин. А при Москвитине Федоров ходит по струнке и не пикнет. Фронтовик Москвитин — каждому новобранцу пример и авторитет, да не зуботычинами и подзатыльниками, а дельным видом и умным словом. Батальонный не зря его оставил при учебной команде.
Глаза поручика пробежались по рядам и выловили Москвитина. Сорокалетний голубоглазый ефрейтор с Георгиевской лентой поверх борта шинели уставился в одну точку. Путишину стало интересно: о чем он сейчас думает?
Петр Васильевич Москвитин думал в ту минуту о жене и дочке, вернее, вспоминал последнее письмо, полученное только вчера от Светланки. Чудно было держать в руках слегка помятый лист почтовой бумаги, на котором дочь собственноручно вывела послание отцу от себя и от матери. Да не какие-нибудь пару строчек, а большое, хорошее письмо, где и про деревню, и про родню, и про тощую их коровенку — про все на свете умудрилась расписать.
Светланка в грамоте весьма успела, не зря он ее определил в учение к фельдшерице. Та сама девчонка чуть старше Светланки, а ума на три мужика хватит и еще останется. Фельдшерица составила кружок из тех подростков, кто в детстве не добрался до школы, и по вечерам учила чтению и письму. Получив отпуск за отличие, Петр Васильевич побывал дома и, узнав о кружке, сразу решил: Светланка должна наверстать упущенное.
Лена, жена, не воспротивилась его причуде, хотя в деревне и не было грамотных женщин. Попервоначалу Москвитин даже не узнал свою бабу, так она похудела и осунулась за прошедшие два года. Светланка же, наоборот, хоть и тощая, а вытянулась и расцвела. Петр Васильевич помнил ее неуклюжим угловатым гусенком и поразился: почти невеста! А лицо какое славное сделалось! Глаза из-под бровок лукавством постреливают. Губы, того и гляди, расплывутся в улыбку. Ей бы питаться получше, налились бы щеки румянцем, как красные яблочки.
С едовой дома обстояло плоховато у всех, не только у Москвитиных. Мужиков забрал на войну царь, бабы же бедовали. На второй день побывки Петр Васильевич с горечью принялся исправлять покосившуюся избу. Большего сделать для семьи он не мог: отпуск был слишком непродолжителен.
В последний вечер Лена взмолилась: останься, Петя! Москвитин знал, что деревенские укрывают с десяток дезертиров, плюнувших на присягу ради заботы о хозяйстве. Он погладил Лену по голове и мягко возразил:
- Ты же знаешь, не таковский я человек. Да и не выход то. Ну, уйдем мы по домам. Явится немец и последние портки снимет. Нет, надо навалиться всем миром и разбить поскорее кайзера.
На фронт Москвитин возвращался с неспокойной душой. Страшно не хотелось снова лезть в опостылевшие окопы, зимой мерзнуть, летом гнить в сырости, вытрясать вшей из белья, вкалывать до седьмого пота, а потом терпеть зуд в животе, расстроенном жидкой похлебкой и плохо испеченным хлебом. Пуль и осколков Москвитин почему-то не очень боялся, а вот грязь и слякоть военного быта не любил, потому что дома привык к чистоте и порядку. Жили небогато, но по-человечески. Пуще же всего на него давило откровенное пренебрежение начальства. Со столь подчеркнутым равнодушием к чужой жизни Москвитин раньше не сталкивался. В армии Петр Васильевич ощущал себя запряженной в плуг скотинкой, да такой, какую хозяин не пожалеет, три шкуры с нее спустит.
Он стыдливо обрадовался, узнав, что задержится в Петрограде в учебной команде запасного батальона. Как оказалось, зря. В переполненных душных казармах, правда, было тепло, сухо и безопасно. Однако, других преимуществ в сравнении с передовой почти не наблюдалось. Кормили отвратно, в увольнение отпускали лишь унтеров, которые не стеснялись давать волю кулакам. Конечно, Георгиевскому кавалеру начальство изволило делать поблажки, но Москвитин совестился их принимать. Не таковский он человек, чтобы среди мужиков выделяться.
Молодежь ему в рот глядела, и Москвитин старался не уронить кавалерского достоинства. Особенного беспокойства никто не доставлял, кроме прожиги Федорова. В первый же вечер этот формовщик с Обуховского завода затеял разговор про царскую фамилию и особенно царицу-немку. Москвитин его оборвал:
- Хорош болтать, парень! Государь император - нашего полка шеф. Не к лицу нам про его жену зубоскалить!
Больше при нем солдаты таких бесед не заводили, но Петр Васильевич знал: шепчутся по углам. На фронте тоже много говорили и про царицу, и про Распутина, а больше про вести из дома, которые приносили с собой отпускники. Москвитин старался не встревать и от выражения своего мнения уклонялся. А думал он просто: как бы ни было плохо, пока германца не побьем, будет только хуже. Значит, надо смириться, терпеть и тянуть лямку. Но месяц от месяца лямка натирала все сильнее, а мозоль от нее пухла и грозила нарывом.
Размышления Петра Васильевича прервала команда Путишина:
- Третий взвод! На плечо! Направо! Шагом марш!
Четыре полусотенные шеренги двумя парами — второе отделение в затылок первому, четвертое в затылок третьему — то и дело сбиваясь с ноги, вышли со двора и перегородили проспект во всю ширину. Первую пару вел Путишин, вторую — пожилой желтушный фельдфебель Пономаренко. Местные уже смекнули что к чему: улица опустела, окна лавок и заведений скрылись за ставнями. Только вездесущие беспризорники дерзко свистели, забравшись на фонари и деревья, да запоздалый господин в черной суконной бекеше прижался к стене на обочине.
Мягкий рассыпчатый снег недовольно кряхтел, сминаясь под солдатскими сапогами. Вчерашние лапотники хозяевами шагали по притихшей столице, направляясь к перекрестку, где перед выходом с кварталов речного порта выстроилась тонкая цепочка из пятнадцати городовых, срочно переброшенных на усиление из губернии. Поверх серых полицейских шинелей чернели подвешенные на ремнях кобуры с наганами. Шашки еще оставались в ножнах.
Явившихся военных десятский стражник встретил, как родных. Путишин понял, что усач в темной мерлушковой шапке изрядно струхнул, ожидая появления демонстрантов. От порта прискакал конный урядник и доложил десятскому:
- Идут! Тысячи две человек!
- Поставь своих людей за четвертой шеренгой, - приказал Путишин десятскому. - Будете караулить тыл.
Ничего лучше тот не мог и пожелать. Полиция просочилась сквозь строй учебной команды. Солдаты встали прямо на пути приближающейся толпы, перекрыв ей возможность покинуть район порта и соединиться с другими рабочими колоннами, которые в эти минуты собирались на окраинах, чтобы предпринять шествие к центру Петрограда.
- Пономаренко! - позвал поручик фельдфебеля. - Отодвинь свои шеренги на тридцать шагов. Если нас сомнут, не стрелять, в своих попадете. Принимайте мятежников в штыки.
Толпа, между тем, не спешила. Бесформенным многоголовым змеем с шумом и гамом ползла она по белой мостовой навстречу ожидающим ее гвардейцам. Вопреки опасениям Путишина портовиков - крепких мужиков с пудовыми кулаками — в ней набралось меньше сотни. Больше было женщин и юнцов. Среди заплатанных платков, овчинных полушубков и заячьих кацавеек, пятнистых от масла спецовок и теплых ватных пиджаков иногда мелькали студенческие тужурки, шинели с оторванными погонами и даже цивильные пальто интеллигенции.
Над головами протестующие несли на палках два наспех намалеванных белой краской по черной ветоши лозунга: «Долой войну!» и «Нам нечем кормить детей!». В первом ряду среди баб шагала укутанная в шерстяную шаль девчонка лет четырнадцати. В руках она несла тонкий шест с надетым на него красным флагом, явно только что безжалостно вырезанным из чьей-то нижней юбки. Девочка улыбалась так славно, что у Москвитина защемило сердце. «До чего на Светланку похожа!» - думал он, напрочь забыв про свое ефрейторство и гвардейскую службу и чисто механически выполняя команды Путишина:
- На руку! Пальба шеренгой!
В отделении обнаружился ропот. Москвитин взял «арисаку» на изготовку, но его примеру последовали не все. Путишин тихо выбранился и отдал следующий приказ:
- Прицел ставить над головами!
Узнав, что готовится лишь предупредительный залп, солдаты зашевелились резвее. Пустишин заскрежетал зубами. На любом смотре такой разнобой означал полный провал, но сейчас нужно молчать и делать вид, что все в порядке. Хватит и нескольких выстрелов. Поручик был уверен: свист пуль мигом разгонит демонстрантов. Бабы и подростки попрячутся по щелям. Мужики последуют их примеру. На том бунт и утихнет.
- Шеренга!
Гвардейцы прицелились, и в этот момент шествие притормозило. Люди зашумели еще громче. Орали почти все, кто во что горазд, но в общем гуле трудно было разобрать, что именно кричат рабочие солдатам. Москвитин напряг слух, однако, помогло это мало. До него донеслись лишь отдельные слова:
- ...царя…хлеба...мира…
Путишин никак не решался отдать решающую команду: «Пли!». Он чувствовал, что солдаты на грани неповиновения. Если приказ не выполнят, он окончательно потеряет управление взводом. Секундная стрелка спешила, поручик медлил, толпа подползала все ближе, и тут пришло неожиданное спасение.
Гудящая толпа не заметила, как в ее шум вкрался дробный стук. Вдруг сбоку из-за угла вылетела конная казачья полусотня и, развернувшись во фронт, устремилась на рабочих. Те шарахнулись в стороны. Заработали нагайки. Путишин вздохнул с облегчением: теперь толпа рассеется без участия его солдат.
Москвитин и не думал целиться в небо над головами демонстрантов. Им овладело оцепенение, словно он попал в сон наяву. Петр Васильевич держал винтовку и любовался девочкой с флагом, воображая, будто перед ним стоит Светланка. Она поймала его добрый взгляд и ответила улыбкой, отчего стала еще больше походить на его дочь.
Когда под напором казаков всколыхнулась толпа, бабы сиганули в сторону, и юная знаменосица осталась одна. Замахиваясь плетью, на нее бросился молодой казак. Девочка закрылась руками, взвизгнула и упала на колени, но не выпустила шеста с флагом. Красная тряпка продолжала реять, раздражая казака. Он отскакал немного в сторону, повернул коня обратно и пошел на второй заход.
При виде безобразной багровой полосы, протянувшейся по прежде красивому лицу девочки, Москвитина резко обожгла горючая обида. Ему почудилось, будто это его дочку сейчас вытянули плетью у него на глазах. «Как скотинку» - вспомнил он собственную недавнюю мысль и бросился вон из строя. Опередив казака, он загородил собой девочку и заорал:
- Что с дитем делаешь, ирод? Не замай!
Нагайка хлестко прошлась по рукам и лицу Москвитина. Скатившись по «арисаке», крупные красные капли запачкали погоны с вензелем государя, шинель и Георгиевскую ленту. Девочка обняла ефрейтора и прижалась к его спине, продолжая держать флаг, так что красное знамя теперь возвышалось над головой Москвитина.
- Братцы! - крикнул Федоров и первым сделал шаг вперед из шеренги. - Казаки кавалера бьют! На фронтовика руку подняли, крысы!
Не слушая больше приказов Путишина, шеренга качнулась за Федоровым, ускорилась, набрала ход, и с дикой руганью ринулась на оторопевших казаков. За ней спешила вторая, третья, четвертая. Минута — и солдаты слились с рабочими в единую массу, которая росла и росла, растекаясь по улицам и проспектам, пока широким потоком очистительного пламени не заполнила собой февральский Петроград, а за ним и всю огромную Россию.
Нравится рассказ? Поблагодарите журнал и автора подарком.