Из серии «Экзотические приключения»
Мой лучший друг Эдик Насыбуллин позвонил мне из Ханты-мансийского Казыма весной 1964 года. Он получил туда назначение после окончания Уфимского мединститута участковым врачом. А я служил под Куйбышевым и носил на погонах три маленьких звездочки.
- Про Золотую бабу Меньшикова слышал? – спросил он.
- Была такая легенда. Вроде бы Меньшикову презентовал ее Демидов. То ли его мастера отлили ее на подпольном монетном дворе, то ли это языческий божок. Меньшиков увёз золотую взятку в Березов, куда его Петр второй сослал.
- Это не легенда. Бабу искали на реке Сосьва вблизи Березова. А закопали ее по указанию Меньшикова на берегу реки Казым. У меня есть берестяная карта, которую он сам наколол со всеми ориентирами.
- Как она к тебе попала?
- Выменял у одного ханта за два литра спирта. Ему она от деда досталась. Карта похожа на настоящую. Приезжай в отпуск... Поищем золотую бабу.
Мы были молодые и не то чтобы глупые, но полные веры во всякие чудеса. И слегка авантюрные. Золотая баба - не фунт изюма. Вдруг повезет? Слава на всю страну! О стоимости находки мы не задумывались. А прославиться не возражали. В общем, друг меня уговорил, и в июне я оказался на краю света – в Казыме.
В заповедное место мы выехали на гусеничном вездеходе. Дороги как таковой не было - просто угадывался давний след, петлявший среди кривых березок и береговых валунов. За рычагами сидел кривоногий, почти квадратный и невозмутимый, словно идол, механик по имени Степан. Он должен был доставить нас к месту захоронения Золотой бабы и вернуться в распоряжение фельдшера. Завидев особо крупный валун, Степан тормозил. Эдик сверялся с берестянкой, испещренной загадочными знаками. Мы спешили к валуну и внимательно его рассматривали. Всё было не то. Камень должен быть священным и полупрозрачным. От него надо было отмерить тридцать шагов на восход солнца. Там будет валун поменьше, а справа единственный в округе старый кедр. В створе, в пяти шагах от камня и закопана Золотая баба. Так что отыскать ее казалось делом обыденным.
После пятой или шестой остановки мы оказались у очередного валуна на высоком берегу. Он заметно отличался от других. Был светлее и выглядел так, будто его долгое время шлифовал опытный мастер. На поверхности не чувствовалось даже малейшей шероховатости.
- Он самый, - уверенно произнес мой друг, - приехали.
- Но кедра-то нет! – усомнился я. – Только белый пень вон стоит.
- Молния, наверно, спалила.
Мы вылезли наружу. Река в лучах солнца переливалась блёстками. Спуск к воде был крутым, но в круче какой-то добрый человек выдолбил ступеньки. Значит, не совсем диким было это место. Разгрузившись, мы наскоро перекусили и распрощались со Степаном.
Большое дело надо начинать с восходом солнца. Так что поисковые работы мы отложили до утра. Стали готовить табор для недельного жития. Поставили трехместную палатку, затолкали в нее спальные мешки, продукты, охотничье ружье, баул с посудой, уложили под палаточный навес кирки, лопаты и прочий рабочий инструмент. Набрали для костра сушняка, натаскали выброшенных паводком толстых плах. Уже вечерело. Солнце закатилось за сопку, но сумерки были светлыми и теплыми.
- Завтра шашлык из налима сделаем, - сказал Эдик.
Достал из палатки знакомый мне, видавший виды желтый портфель, в котором он обычно носил рыбацкие снасти. Вытянул примитивную закидушку. Леска на мотовиле была никак не меньше миллиметровки, вместо грузила – половинный гусеничный трак, а крючок примерно сороковой номер. Такой грубой снасти видеть мне не приходилось.
Он намотал на крючок какие-то кишки и спустился с обрыва к реке. Я разжег костер. Вытащил из палатки мешок с консервными банками и два круглых котелка, один в другом. К тому времени, как он вновь нарисовался на таборе, ужин был готов. Мы выпили слегка разбавленного речной водой спирта, закусили килькой в томате и заели разогретой тушенкой.
Эдик сказал:
- Спущусь за налимом, - взял фонарь и скрылся под обрывом.
Я последовал за ним, не сомневаясь, что за такой короткий срок налим просто не успеет отыскать наживку. Закидушка была даже не заброшена, а опущена с берега в реку. Он с усилием вытянул ее, и на берегу оказался усатый реликтовый хищник весом никак не меньше трех килограммов…
Шел уже второй час ночи. Спать оставалось всего ничего. Проснулись мы, когда восточный небосклон окрасился в розовый цвет, предвещая появление светила. А вместе с ним и встречу с Золотой бабой. Прихватив кирки, мы отсчитали тридцать шагов на восход и обнаружили поблизости такой же серо-прозрачный отшлифованный валун, только раза в два меньше первого. Оба камня в свете солнечных лучей разительно отличались от серых, мокрых от росы валунов. От них словно бы исходило теплое внутреннее свечение. Мы решили, что они – дар небес, посланцы мироздания. Недаром аборигены считали их священными и совершали перед ними свои древние обряды. Так что в подлинности берестяной карты можно было не сомневаться. Тем более что неподалеку торчал толстый белый пень, остаток сгоревшего от молнии кедра. Метрах в пяти в створе мы обозначили круг, где могла быть закопана Золотая баба, и приступили к поиску клада. Лопаты лишь скребли грунт. Долбить его можно было только ломами и кирками. Мы выворачивали большие и малые валуны, выбрасывали их наружу, и через какое-то время на обочинах образовался вполне приличный бруствер. Но все равно к исходу третьего часа углубились всего сантиметров на пятнадцать.
Да-а, такими темпами вырыть двухметровый котлован диаметром в четыре метра понадобится не меньше недели. Мы устроили перекур. Сидели на земле и прикидывали, может, заузить яму? Заузили до полутора метров. И снова принялись за долбёжку. Пот катил с нас градом, но желание добраться до сокровища подгоняло. Иногда лом натыкался на что-то большое и твердое. Сердце ёкало в предвкушении триумфа. Мы аккуратно обдалбливали контур. Золотая баба могла находиться и в стоячем положении. Но показывалась верхушка очередного валуна, и каторга продолжалась.
К полудню мы умаялись так, что едва добрели до палатки и плюхнулись у входа. Было жарко и душно. У меня ныли руки, ноги и поясница. Я лежал и думал, что ни за что не возьму сегодня в руки кирку. Похоже, Эдик думал так же.
- Кто-то обещал уху из налима, - напомнил я ему.
- Я обещал, - ответил он и, кряхтя, поднялся. – Разжигай костер.
Я покряхтел и тоже встал.
Налима хватило и на уху, и на жареху. Уха получилась, хоть ложку втыкай. Под нее мы хлебнули спиртику. Под жареху повторили. Наевшись до отвала, мы и сами отвалились. В палатку. Улеглись головами к выходу и мгновенно удрыхлись, забыв про Золотую бабу. Проснулись глубокой ночью. Костер давно погас. Сквозь распахнутые полы палатки был виден клок неба с бледными звездами. До восхода солнца оставалось три часа. Мы вылезли из палатки. Ночь была довольно прохладной. На севере ночи теплом не балуют. Запалили костер и подвесили над огнем котелок с чаем. Есть не хотелось, сытость от вчерашней наваристой ухи еще не прошла. Поясница у меня больше не ныла, тяжесть в ногах прошла, но руки продолжали гудеть.
Между тем, ночь посветлела, и проклюнулся рассвет. Вместе с ним проклюнулась и надежда на встречу с Золотой бабой. Накануне мы, видимо, прошли валунный слой и добрались до песчано-глинистого грунта с вкраплением мелких камней. Теперь пригодились и лопаты. Траншею копали в направлении белого кедрового комля. Рыхлили кирками грунт и выкидывали его лопатами. То ли мы втянулись в ритм, то ли грунт пошел легче, но усталость не шла ни в какое сравнение со вчерашней. К полудню мы углубились метра на полтора. На золотую бабу не было и намёка. Решили копать на глубину в человеческий рост. Но для этого следовало подкрепиться. Так что перерыв на обед напрашивался сам собой.
Отобедав ухой, мы вернулись к своей траншее. Она была похожа на могилу для Золотой бабы, но – увы! - пока пустую. Через пару часов нудной копки стало ясно, что до места захоронения сокровища мы не добрались. Ничего не оставалось, как двигаться в том же направлении. Снова пошли в ход лом и кирка. Вывороченные валуны мы сбрасывали в яму, это было легче, чем вытаскивать их наверх. До вечера мы прошли валунный слой примерно на метр…
Все последующие дни мы кромсали берег только до обеда. Рьяности у нас поубавилось, и надежда отыскать Золотую бабу тихо и грустно угасала. На вечерней зорьке я, вооружившись спиннингом с крутящейся блесной, уходил вверх по течению, туда, где был пологий спуск, и возвращался с полным ведерком хариусов. Уха из этой рыбы получалась янтарной и духмяной. Эдик с ружьем бродил по лесу, но вместо дичи приносил сумку грибов, похожих на свинушки. Мы отъедались дарами природы, подолгу сидели или лежали у костра, пили спирт и радовались единению с окружающим нас миром.
Шесть суток пролетели незаметно. В предпоследний день нашего бивачного жития мы с грустью осмотрели результаты раскопок. Восьмиметровая траншея была похожа на ров, вырытый безумцем. Впрочем, мы и были безумцами-идеалистами. В полдень следующего дня за нами пригромыхал Степан. Оглядел расковырянный берег, взял в руки лопату и стал сбрасывать бруствер в ров. Часа через полтора лишь темная полоса напоминала о черных копателях…