«Ненавижу перемены…» - пробормотал он бессознательно, как иные ворчат на ноющий годами сустав.
Он плотнее сдвинул тяжелые шторы и отвернулся от окна. Спиной он чувствовал настойчивый, вопрошающий взгляд. Взгляд метил ему в затылок, от него по позвоночнику пробегало странное тепло. Так, словно кто-то дышал ему на спину, как дышат на заиндевелое стекло.
Он двигался воровато, замедленно, будто желая скрыть свое присутствие. Будто, выдай он себя, случится что-то неизбежное. Что-то, что нельзя будет изменить.
Как же он ненавидел перемены! Перемены выбивали почву из-под ног. Они ошарашивали, оставляли его растерянным, слабым, встревоженным.
Затем он заварил чай. Слишком крепкий и потому совсем невкусный. Рассыпал заварку, уронил чайную ложку на пол и ругнулся. Сжал до побелевших костяшек кулаки и одним широким шагом вернулся к окну. Он вздохнул, легко коснулся тяжелой шторы. На ощупь ткань была грубая, сухая, подобно мешковине. Граница между его, сжавшимся до размера комнаты миром, и тем, что внимательно наблюдало за ним из-за окна.
От его движения штора послушно качнулась. На пол решительно, даже нахально, упал луч света. В это короткое мгновение он успел увидеть вихрь искрящейся пыли. Он успел различить минимум 10 оттенков золотого. Он перестал дышать.
Зажмурившись, одним резким и отчаянным движением, он распахнул шторы. Свет ворвался в комнату. Занял всё пространство сразу, проник повсюду, окутал от макушки до пяток. Он открыл глаза. Шире. И еще шире. За окном гремела весна, разливаясь хмелем по проспектам. За окном орали оголтелые птицы и одуревшие коты. Всё, что было за окном, за тяжелой шторой, по ту сторону его жизни, сейчас хозяйничало в комнате.
«Какой дивный мир!» - он улыбнулся.
Часы пробили 10. Механизм щелкнул, приветствуя начало нового часа жизни в этом красивом светлом мире. В мире, где все менялось и двигалось. И больше не пугало.
Вот-вот раздастся бодрый стук, на пороге появится она. Как всегда, растрёпанная и румяная. Она принесёт с собой улыбку, хаос, воду, стекающую с зонта на коврик. Ещё газеты, сигареты, багет и молоко. Она принесёт перемены. Как он любил её! Как он ненавидел перемены!
В ожидании, он уселся в кресло. Старое, податливое телу своего хозяина, промятое и потертое. Кресло пахло пылью, оно вобрало в себя запахи сразу всех книг, которые он когда-либо читал. Особенно той, что читал ей в последнюю встречу.
Она была в свитере с высоким воротом, достающим до ушей. Кутала ноги пледом, пила подогретое молоко. Было зябко, но уютно. За окном кружил снег, застилая белой простыней этот дивный мир. Она говорила, что на площади поставили ёлку, что на Рождество нужно испечь печенье, что ему нужно побриться…
Он коснулся подбородка и в ужасе одернул руку. Пальцы запутались в длинных жестких волосах. Он метнулся к зеркалу, долго не мог поверить своим глазам. Затем, уже осознавая, но, отказываясь признаваться, он вернулся в кресло. Провалился в него, как черепаха в панцирь, снова почувствовал себя защищенным.
Да-да. Последний раз он видел её зимой в свитере до ушей, с планами на Рождество…
Раздался стук. Он вскочил, распахнул дверь, подался всем телом за порог и почти уткнулся носом в невысокого худого человека.
«Добрый день! Я из лавки бакалейщика, принес хлеб и молоко и газеты. Вот пакет».
«А сигареты?» – Хрипло спросил он.
«Про сигареты мне ничего не говорили. Принести?»
«Принеси». – Он сунул человеку деньги и закрыл дверь.
Поставил пакет на стол, подошел к окну. Он зашторивал его медленно. Комната погружалась в темноту, как партер театра перед началом спектакля. В этом было что-то торжественное. Дивный мир остался по ту сторону окна.
Он развернул газету, посмотрел на дату, пробежался глазами по заголовкам. Прочел заметку о каком-то сумасшедшем художнике, отгородившемся от мира после гибели подружки. Затем поставил чайник на плиту и закурил.
Теперь она придет только завтра. Может быть, они пойдут кататься на коньках. Может быть, останутся валяться дома, в одеялах. И он будет рисовать сухой беличьей кисточкой узоры на ее спине. Он будет читать ей книги, подогревать молоко, мазать джемом багет. И может быть, решится предложить ей переехать. Согласится выкинуть старое кресло и поменять шторы.
«Ненавижу перемены…» - пробормотал он бессознательно, как иные ворчат на ноющий годами сустав. Он плотнее сдвинул тяжелые шторы и отвернулся от окна.