Кто способен был остановить распад?
Только истинный талант, но подлинно поработал дьявол на Руси, искажая и перекашивая её дарования, то заражая их, как Лермонтова, горделивым демонизмом, то, как Толстого, демонической гордыней. Лермонтов, однако, предвидел революцию, в Толстом же не было ничего пророческого, он ничего не предчувствовал, не предвидел и не предсказал. Бездуховный, он был слеп на движения человеческого духа.
Но был и Достоевский, тот, кто, искусившись бесовщиной, сумел очистить свою душу от дьявольской накипи и вызолотить её золотом Божьим, поняв, что человек только тогда Человек, когда он образ и подобие Божие, что истинная свобода лишь там, где Дух Господень, что свобода произвола не может не породить «безграничного деспотизма»…
Достоевский постиг, что душа русского человека способна вместить все антихристовы соблазны. Ведь русские революционеры хотели гибели старого мира с его злом и тьмой и с его святынями и ценностями, ожидая, что на пепелище поднимется новая, благодатная жизнь, русский социализм мыслился пределом времён, царством Божьим на земле!
Это — не экономическое учение, не система социальных реформ, это был вопрос духа, вопрос религиозный, и он был логичен. Ведь русские мальчики провозгласили, что нет Бога и нет бессмертия. Что им оставалось? Только блаженство на земле. Социализм был верой в царство от мира сего. И Достоевский, пророк, посланный России от Бога, успел предузнать антихристову ересь, предречь грядущую беду, предсказать будущее и описать бесов, облечённых в плоть и кровь…
Сказанное им — осталось. Выбор был за Россией. Она заколебалась между ужасом от запаха серы, исходившего от «Бесов», и сладкой лживостью бордельных фаланстеров Чернышевского. Что ей было делать? Растерянная и испуганная, она снова обернулась к тем, кого считала оракулами и прозорливцами — к своим писателям.
Но умирающему Чехову не было дела до живых и жаждущих чего-то в этой жизни, Толстому, отринувшему Христа, где уж было увидеть бесов, а Горький, прославлявший «золотой сон» лживых обманов, был забесовлен сам. А вокруг к тому же сновала орава «мелких бесов» — сологубов, брюсовых, белых, бальмонтов и маяковских…
Вот тут и кроется ответ на страшный вопрос: «Почему самый кровавый мировой катаклизм случился именно в стране этой литературы?» Иначе, видимо, и быть не могло. Лживая литература погубила Россию.
Кстати, любопытный факт. Перед тем как напасть на Россию, фашистская Германия усиленно собирала информацию о русских. И важным источником её оказалась русская художественная литература. Именно по ней германские лидеры составили суждение о русском национальном характере. Россию посчитали «колоссом на глиняных ногах»: толкни и рассыплется страна, населённая мятущимися, рефлектирующими «мягкотелыми» интеллигентами — безуховыми, нехлюдовыми, мышкиными, раскольниковыми, дядями ванями, ивановыми.
Литература есть всегда кривое зеркало жизни. Но в русском примере эта кривизна переходит уже в какое-то четвёртое измерение. Из русской реальности она не отразила почти ничего. Русская литература заметила много слабостей России и не увидела ни одной из ее сильных сторон. И когда страшные годы испытаний смыли с поверхности народной жизни налёт литературного словоблудия, то из-под художественной бутафории Обломовых, Каратаевых и Безуховых, Гамлетов Щигровского уезда и москвичей в гарольдовом плаще, лишних людей и босяков — откуда-то возникли совершенно не предусмотренные литературой люди железной воли…
Не будем утрировать. Кто не замечает зла — глуп, кто не замечает добра — несчастен. Русская литература глубока в падениях, но и небесно высока во взлётах. И надо научить наших молодых различать эти взлёты и падения, давать им понимание той истины, что никогда впредь не даст ошибиться, не то мы рискуем рухнуть в новые бездны. Этому мышлению
и надо учить, а оно, коль Русь не оскудеет талантами, даст Бог, и породит новую русскую литературу, и, может быть, оживит её мёртвые души.