Портативный красный телевизор и так плохо показывал: рябил и шипел, и приходил в себя только когда папа ремонтировал его легким ударом кулака. За тонкой фанерной перегородкой я слышала поскрипывание пружин — это папа занимался растягиванием пружинного эспандера. Мне всегда было весело слушать, как он тихо ругался, когда пружины зажевывали его волосы на груди. Вот уже который день мы жили вдвоем: мама уехала с маленькой сестричкой, а мы остались «на хозяйстве».
Заполярье — суровый друг. За окном серость, мороз под -40, из-под балка клубы пара, превращающиеся в снежные колючки. На столе, как всегда, лежит шахматная доска, на обороте которой фотографии чемпионов. Я знаю их наизусть. Папа учит играть в шахматы. Не скажу, что мне этот спорт нравится, но так хочется выиграть!
Телек шипел и пыхтел, но вдруг картинка стала четкой, и мы с папой уставились на экран. На экране — балет «Лебединое озеро». В принципе, хороший балет. Если его посмотреть пару раз в театре.
«Ну вот и умер» - сказал папа. «Кто умер?» - удивилась я. «Брежнев умер!» - ответил папа.
«Как умер? Зачем умер?» - в моей голове пронесся вихрь мыслей, звучавших примерно так: «Мы тут, а мама с сестрой далеко! Как жить-то дальше? Что теперь с нами будет? Что будет с нами со всеми? А моя любимая бабуля в далеком городе? Что будет с ней? Что будет со всей нашей страной?»
Ощущение полета кубарем с горки. Четкое осознание, что теперь не на кого рассчитывать, кроме себя ударило меня как молния. Примерно это я и озвучила папе. Мне стало страшно.
По телеку понурые люди в серых пальто несли серый гроб. Я рыдала. Что примечательно, папа в недоумении силился меня успокоить, но у него не получалось, что-то говорил, но я не слышала.
И тут он вдруг сдался и рассмеялся. Это было оскорблением всех моих высоких чувств и страхов. Как можно так легкомысленно относится к нашей, к моей жизни?
«Что будет дальше?» - со слезами спросила я. «Другого назначат, делов-то» - ответил папа смеясь.
И именно этот ответ вполне меня успокоил. Стало даже интересно, кто это будет и что он придумает «эдакого». Слова «застой» и «болото» все чаще и громче звучали на кухнях.
Только вот в детской душе уже поселилась тревога перед предстоящими переменами и обострилось чувство самосохранения. После Брежнева промелькнули Андропов и Черненко, даже не помню кого из них я бОльше не помню.
А в 85-м загрохотали перестройка и гласность, тут-то выплаканное чувство самосохранения и пригодилось.
Теперь, когда я слышу: «незаменимых у нас нет», вспоминаю серые похороны Брежнева. Действительно нет.