Тяжелое ранение сделало Александра инвалидом первой группы. По возвращении домой ему не хотелось жить. Выбраться из этого состояния помогли близкие, но Афганистан остался с ним на всю жизнь.
Санька
Кабинет — обычный офисный стол, старенький стационарный компьютер, несколько шкафов, обшарпанный диван — украшают военные фотографии и артефакты. Здесь Александр Владимирович или Санька, как зовут его другие ветераны, уставшими глазами скользит по экрану монитора, прижав ухом телефон к правому плечу – это всё, что осталось от его правой руки.
«А что нам делать, а!? Подскажите, пожалуйста!», — повышает голос мужчина. Он перехватывает телефон левой рукой, поворачивается к окну. Дневной свет падает широкой полосой на его глубокие грубоватые морщины.
«Хорошо, ладно, до свидания!», — заканчивает разговор Александр и поворачивается к столу, глядя в телефон. На задней панели – российский триколор. Александр работает в Свердловской областной общественной организации инвалидов войны в Афганистане уже двадцать семь лет из тридцати, которые прошли с момента его возвращения с войны.
На левой руке на месте большого пальца — белая полоска шрама, которая тянется от запястья по всему указательному пальцу. Правый рукав подвёрнут по плечо. Руку и палец мужчина потерял в Афганистане, где в самый разгар военной кампании служил в советском спецназе. Он был призван в девятнадцать лет.
Птицы летят на юг
Официальной причиной начала Афганской войны стало предотвращение угрозы иностранного вмешательства в дела СССР. 12 декабря 1979 года руководство СССР приняло решение о вводе своих войск в ДРА (Демократическую Республику Афганистан), 25 декабря советская армия вошла в Республику.
В годы Афганской войны по разным данным погибло от четырнадцати тысяч советских солдат до двадцати шести тысяч, более пятидесяти тысяч получили травмы, ранения различной степени тяжести или были контужены.
Александр хорошо помнит то время: самолёты разрезали небо небольшого узбекского города, где он жил с семьёй. Словно птицы, они сотнями летели на юг, в сторону афганской границы.
«Они летали туда-сюда. Большие такие. Мы лежали на пляже, считали их. Штук по сто в день их было. Тогда они сильное впечатление произвели на меня. Никогда не видел самолёта, а тут целое представление».
Тогда на одном из самолётов границу пересёк двоюродный брат Александра: он был старше его и в Афганистане служил пилотом вертолёта. «Он с первыми оказался там, – вспоминает Александр. – Два года воевал на вертолёте. В 1981 году, перед окончанием службы, он приезжал к нам, мне тогда пятнадцать было, и я хотел летать, как он.
Почему-то он ничего не рассказывал про войну. Но был героем в моих глазах. Мы ездили с ним в горы, загорать и купаться на реку. В Узбекистане десять месяцев лета в году: жили, будто в раю, овощи, фрукты круглый год. Каждый день играли в футбол, баскетбол, волейбол, радуясь солнцу».
Повестка
Александр говорит, что из-за схожего климата из Узбекской ССР призывали много срочников в Афганистан: «Человеку из Узбекистана было легче адаптироваться к местному климату, чем солдату из России, например. Из-за этого многих моих товарищей призвали. Там у меня погибло двое друзей».
Когда повестка пришла Александру, ему было девятнадцать. За полгода до её получения он, подающий надежды боксёр, закончил училище по рабочей специальности: «Я хотел получить профессию, чтобы работать. Училище было хорошее: там платили стипендию, кормили, снабжали одеждой. К призыву я уже полгода работал помощником бурового мастера, интересная была работа».
Но юношу увлекала армия. И не служить тогда считалось позором. Когда командир полка построил будущих солдат перед учебной частью и сказал выйти из строя тем, кто не хочет воевать в Афганистане, никто не сделал шаг вперёд: «Ни один. У меня и мыслей не было об этом».
Спецназ
В спецназ ГРУ Александр попал после двухнедельных курсов Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту: «Там большую физическую нагрузку давали, чтобы мы могли переносить афганскую жару, тяжёлые условия. Мы обучались на земле и на бумаге, прыгали с парашютом. Потом была учебная часть».
Ему нравился военный быт, была интересна война. Нравилось оружие, отработка тактик, подготовка к спецоперациям: «Это словно отдельная жизнь. Ещё то чувство, когда отправляешься на задание с товарищами, захватывало».
Подготовка в учебной части длилась пять месяцев. В 1985 году Александра и других отправили в Кандагар – южный афганистанский город, где базировались советские войска. Это было время активных боевых действий: ежегодно гибло свыше полутора тысяч российских солдат.
«Страха не было. Понимал, что придётся убивать, что убить могут меня. О смерти не задумывался. Страх, наверное, только в тех случаях появляется, когда тебя накрывают, бьют, снарядами разрывают. Мы вели другую войну», – говорит Александр.
Засады
Группа, где служил автоматчиком Александр, состояла из трёх боевых рот и вспомогательных подразделений связистов, минёров и собаководов. Каждый месяц у боевых рот было распределение: одна ходит в засады, вторая держит караул на территории палаточного городка, третья остаётся дежурной броней: она страховала тех, кто вышел на задание.
Чтобы выполнить задание, рота двое суток шла к цели — солдаты передвигались только ночью и только пешком до места, где была запланирована засада.
Часто в пути не хватало воды: у спецназовцев из-за обезвоживания кружилась голова, на дороге их качало из стороны в сторону. Они выжимали воду из глины на дне ирригационных каналов, чтобы напиться: «Мы снимали хлопковые футболки, собирали в них грязь, выжимали во фляжки капли. Пили это, другого выхода не было». Однажды Александр видел, как у солдата, просидевшего трое суток под палящим солнцем без воды, начались галлюцинации.
Приходя на место, рота сутки тратила на размещение и подготовку к операции. Их задачей было захватить караваны с боеприпасами, оружием, деньгами и гуманитарной помощью. Каждая операция была успешной, если разведданные были верными. Убивали спецназовцы всех.
Александр сильно повышает голос, паузами и коротким матом дробит важную для него мысль: «На войне всё просто. Есть конкретная цель — наши враги. Они хотят убить меня и моих товарищей. Поэтому я не испытывал ничего и ни о чём не думал, когда стрелял по ним, живым людям. Делал это механически. Здесь либо ты их, либо они тебя».
За всё время службы в Афганистане Александр вышел на шестнадцать операций. Их могло быть больше, если бы не одно августовское утро.
«То утро»
К середине 1986 года противник начал пристреливаться к построенному солдатами городку: «Разрывы уже случались то перед нами, то за городком. В то утро они стали бить точно».
Вернувшись с задания, рота Александра заступила в караул. На следующую ночь дневальные, охранявшие границы городка, должны были доложить обстановку дежурному, но не сделали этого. Тогда дежурный отправил к дневальным Александра.
«Враги начали бить уже точно по нам. Я подхожу к роте и вижу: снаряды разрываются прямо передо мной в шахматном порядке, подступают быстро и размашисто».
Дали тревогу, все солдаты стали прыгать в окопы, Александр был в десяти метрах: «Понял — сейчас прилетит ко мне. Это какие-то секунды. Я повернулся правой стороной к снарядам. Ощутил взрывную волну, отлетел. Если бы смотрел и смотрел прямо на них, разорвало бы грудь».
Прежде уверенно говоривший Александр берёт паузы, чтобы выдохнуть, ёрзает на стуле, пытаясь сбить волнение и продолжить рассказ: «У меня всё тело свернуло. Это боль, которую я не опишу».
Его истошный рёв товарищи из окопа услышали не сразу. Окровавленное тело схватили на руки и понесли вдоль образовавшихся воронок в санчасть, не забыв про оторванную руку. Санитары ввели промедол (сильное обезболивающее на основе опиоидов — прим. ред.), поставив сразу три укола, собравшиеся офицеры пытались убедить Александра, что всё будет хорошо, что жить он будет долго, ещё и их переживёт.
Палаты
«Первый госпиталь был в Кандагаре. Меня там зашили. Очнулся перевязанный — руки нет. Слёзы. Я врачей просил капельницу перекрыть мне. Жить не хотелось. Быть молодым и остаться таким», – вспоминает Александр.
Александра отправили в госпиталь в Кабул, где врачи, меняя бинты, срывали запекшуюся кровь на месте швов: «Со мной в палате лежали другие раненые. Из палаты мы каждый раз слышали звук колёс медицинской каталки. Гадали, кого первым будут перевязывать. Каждый надеялся, что не его».
В госпитале в Ташкенте Александр учился ходить, делать всё левой рукой: держать ложку, хватать ею предметы, писать. Каждую ночь ему снилась война, каждый день он переживал её последствия: «Внутри было пусто. Я боялся завтрашнего дня, не знал, как жить. Я держал всё это в себе. Я не хотел ничего говорить родителям. Не хотел видеть их реакцию. Жить в принципе не хотел. Еле собрался, чтобы написать».
Письмо домой Александр отправил только через месяц после ранения — надиктовал товарищу под запись простое: «Мам, пап, я жив. У меня ранение. Всё хорошо. Я в Ташкенте, в госпитале. Приезжайте. Они увидели меня в койке лежачим. Таким. Слёзы. У мамы, меня. Обняли меня. Сложно видеть это снова».
Поддержка
Первый год дома для привыкшего к одной руке и научившегося заново ходить Александра был самым трудным: «Я всё думал: для чего жить остался. А потом как-то решил для себя, что на этом не заканчивается жизнь. Значит, для чего-то нужен ещё». Рядом были товарищи по Афганистану, семья: «Я бы замкнулся, наверное, в себе, если бы по-другому всё было. Многие спились, умерли, не справившись с этим».
Александра миновали зависимости, но его семья, которая долгое время была крепкой опорой, распалась: спустя двадцать четыре года совместной жизни он развёлся с женой. «Не знаю, почему так получилось, – говорит Александр. – Столько прожили. Наверное, я всё-таки виноват. Всегда говорили, что жёнам ветеранов приходится страдания мужей переносить. Жену любого ветерана можно приравнять к самим ветеранам тоже. Он выплескивает негатив свой, а она ближе остальных, поэтому агрессию, эмоции отрицательные получает. Принимает всё, остаётся, предостерегая от поступков страшных».
Сейчас, несмотря на статус ветерана войны, Александру то и дело приходится отвоёвывать свои права на элементарные вещи, в том числе на лечение и отдых.
Александр судился из-за билетов в Сочи: ему положено санаторно-курортное лечение. «Они хотели отправить меня на поезде — ехать трое суток. Я хлеб не могу нарезать, кипятка набрать, в туалет сходить нормально. Сказали: если бы мне нужно на протезирование было, то дали бы билет на самолёт, а другие пассажиры в вагоне обязательно помогут с сумками и едой. И с претензией: “Мы даже парализованных на поезде отправляем, и ничего". Почему я должен кого-то просить и почему этот кто-то должен помогать!? Чем дорога на лечение отличается от дороги на протезирование, если обе они в один город и расстояние одинаковое!? Парализованных они отправляют на поезде, им полторы тысячи километров ехать! И гордятся этим что ли?! Такое отношение к нам».
Случаев, когда права ветеранов не реализуются так, как положено, много. Сегодня работа Александра заключается в том, чтобы это менять и делать так, чтобы воевавшие в Афганистане люди могли оставаться частью общества, не чувствовать себя лишними. Но их, ветеранов, трудно понять человеку, который не был на той войне, как говорит Александр: «Мы не закрываемся, но не будучи афганцем сложно наш мир понять».
Вспоминая страну, в которой была война, из-за которой Александр стал инвалидом и которая определила его судьбу, он говорит, почему и зачем она была нужна: «Когда началась война, никто из нас в политику не углублялся. Мы верили правительству. Нам сказали, что война необходима для укрепления южной границы — и мы пошли воевать ради задач своего государства, родины своей».