Международная консалтинговая компания КПМГ помогает детям с тяжелыми множественными нарушениями развития. Эта программа корпоративной социальной ответственности называется «Уверенное начало». 18 специалистов, которые используют приемы эрготерапии, физической терапии, альтернативной коммуникации, дважды в неделю работают на дому в семьях, где воспитываются дети с особенностями. Малышей учат фокусировать взгляд, брать предметы, передвигаться, есть. Родителей учат прививать своим детям эти базовые навыки, без которых дальнейшее развитие ребенка невозможно. Единомоментно в программе участвует 90 детей.
За три года существования программы помощь получили 350 семей. Ежегодно КПМГ вкладывает в проект 22 млн руб.
Руководит проектом Юлия Богданова. Ее должность называется «старший менеджер КСО». Она одевается как менеджер, говорит как менеджер, действует как менеджер и оценивает результаты своей работы не в терминах «спасаем детей», а в терминах «качество услуги» и «эффективность».
🌟 Валерий Панюшкин: Это нормально, что консалтинговая компания занимается тяжелобольными детьми?
Юлия Богданова: Благополучие — это не только как ты зарабатываешь, но и как живут люди вокруг тебя. Когда КПМГ приходила в Россию, бездомных детей можно было реально встретить на парковке возле офиса. И людям, которые приехали из благополучных стран, тяжело было на это смотреть.
Начиналось, конечно, с так называемой самолетной благотворительности — когда какой-нибудь начальник компании летел в Россию и оказывался в кресле рядом с каким-нибудь начальником международного благотворительного фонда. И тот рассказывал, что, вот, летит налаживать программу помощи, например бездомным детям. И спрашивал: «Не может ли ваша компания нам помочь?» КПМГ — это кооператив, союз независимых фирм, у которых общие регламенты. Социальные программы фирмы ведут во всех странах присутствия. Там, где компания видит необходимость участвовать в социальных изменениях более серьезно, она создает благотворительный фонд.
Эти фонды получают деньги компании, привлекают деньги сотрудников и выбирают НКО-провайдеров, которым доверят эти деньги на решение социальных вопросов. Проблемы, которыми занимаются наши фонды, завязаны на локальную специфику.
В Испании КПМГ поддерживает программы снижения безработицы. В Великобритании помогает родственникам людей с болезнью Альцгеймера. В Швейцарии все хорошо, там фонд КПМГ не занимается внутренними проблемами, а направляет деньги за границу — в развивающиеся страны. Когда мы создавали фонд КПМГ в России, я мечтала, что помогать будут не только наши сотрудники, но и швейцарские коллеги. Но тут приняли закон об иностранных агентах, и мечты мои пришлось пересмотреть.
🌟 В. П.: А ты как стала старшим менеджером КСО?
Ю. Б.: Когда я была ребенком, я говорила, что хочу работать в детском доме. Родители отвечали мне, что девочки из хороших семей не работают в детских домах. Я послушалась родителей и стала работать в финансовом отделе КПМГ — с 1994 года. Но в то же время как волонтер помогала одной провинциальной больнице. Тогда люди ложились в больницу не только со своими лекарствами, но и со своими простынями. В эту больницу попадали дети из дома ребенка. И вот я на внутреннем портале КПМГ стала писать коллегам: давайте поможем. Мы собирали деньги, покупали памперсы и отправляли в этот дом ребенка. Потом я познакомилась с главным врачом. Он сказал, что у него живут больные дети, но местное медицинское начальство не видит возможности этих детей лечить. И я стала устраивать медицинские консультации для этих детей в Москве. А мой руководитель в КПМГ спросил, не хочу ли я этим корпоративным волонтерством, которым я и так занимаюсь, заниматься за деньги и побольше (в смысле побольше социальных проектов, а не денег).
А наша директор по персоналу съездила на глобальную конференцию КПМГ, услыхала там про корпоративную социальную ответственность и вернулась со словами: «Все это делают, а что же мы-то?»
🌟 В. П.: Ты выбрала не бабушек с инсультом, а детей с нарушениями развития?
Ю. Б.: Во-первых, уязвимых детей много и с детьми понятно, что делать. Можно относительно быстро и заметно улучшить ситуацию. Во-вторых, когда мы нашу программу начинали, в России уже были свои эксперты по проблемному детству, мы понимали, с кем будем строить партнерские отношения. Начинали мы с поездок в детские дома, но это были умные поездки. Надо было вовлечь сотрудников, а это невозможно, если сотрудники никогда с проблемой не соприкасались. Мы выбрали несколько детских домов по простым критериям: не московские, не большие и чтобы персонал по-человечески относился к детям. Мы ездили в эти детские дома ради обратной дороги. По дороге туда я рассказывала коллегам, как система детских домов устроена. Коллеги кивали головами, задавали вопросы и совсем не понимали, что они там увидят. Если бы я сказала тогда коллегам, что мы будем поддерживать сервисы, 99% процентов коллег не поняли бы, о чем я говорю. А деньги, которые КПМГ тратит на свои социальные программы, заработала не я, а вот эти самые мои коллеги, которых я везла в детский дом.
Они ехали посмотреть, как КПМГ собирается тратить эти деньги. На обратном пути они сидели пришибленные. Они пытались поставить себя на место этих детей. Представить, что у них вообще нет личных вещей. А они только что это видели. Видели детей, которые не могут просто сделать себе бутерброд с тем, что они любят, и съесть его тогда, когда хотят
Фактически мы этими нашими поездками делали маленький аудит жизни детей в детских учреждениях. А на обратной дороге разговаривали про то, что делает нас нормальными. Как мы ходили в магазин в детстве, как приводили друзей в гости, как имели доступ к холодильнику, как болели, как мама клала руку на лоб и спрашивала, будешь ли ты морс.
Моя менеджерская задача в этих поездках была показать сотрудникам КПМГ, что бессмысленно вкладывать усилия и деньги в систему российских детских домов, что она не ведет ребенка к норме и благополучию, и наконец поговорить о сервисах.
🌟 В. П.: И ты ухитрилась не включиться ни в чью судьбу?
Ю. Б.: Был один ребенок, которым я всерьез занималась лично. У него была тяжелая урологическая патология, нужна была операция по восстановлению мочеполовой системы из других тканей, и нигде, кроме госпиталя Джона Хопкинса в Америке, за такую операцию не брались. Я сама возила его на операцию, пришлось хитрить: через 19-й детский дом Марии Терновской на меня оформили временную опеку. А когда операцию сделали, мы всерьез задумались, что станет с этим мальчиком в российской системе детских домов.
⭐️Ему было уже четыре года, возраст, когда из домов ребенка детей переводят в интернаты. Думать, как сложится в интернате судьба ребенка с недержанием мочи, было мягко скажем, жутко.
🌟 В. П.: И как же сложилась его судьба?
Ю. Б.: Мы пытались выяснить что-то про его кровную семью. Оказалось, это была благополучная семья. Мама была студенткой третьего курса медицинского института.
Когда родился ребенок, маме наговорили, что у него несовместимые с жизнью уродства, предложили написать отказ, и она написала. Тут стало понятно, что кейс этого ребенка не отработан
Нашему подходу к качеству социальных услуг это никак не соответствовало. Мы сделали несколько невозможных вещей: настояли на переводе ребенка из провинции в Москву, благодаря Марии Терновской нашли ему приемную семью, он впервые узнал, что в домах у людей бывает огонь, на котором готовят еду, и балкон, на который можно выйти. А еще он узнал, что у людей бывает мама. Этот мальчик — ровесник моей младшей дочери. Однажды то ли на его, то ли на ее дне рождения моя дочь показывала ему семейный фотоальбом и объясняла, что вот это ее такой родственник, а это эдакий. Мальчик поднял на меня глаза, полные слез, и спросил: «А где про меня?» Кейс все еще оставался неотработанным: мы ничего не знали про его кровную семью. Знали только, как зовут его маму и город, в котором она живет.
🌟 В. П.: И ты стала ее искать?
Ю. Б.: Помогли друзья с базами данных. В том городе нашлось несколько женщин с соответствующим именем, соответствующего возраста.
Я разослала им письма с фотографией мальчика. В письме было написано, что, возможно, это ваш сын. Что мы совершенно никак не оцениваем ваше решение отказаться от него. Что вот сейчас он такой. Что ему сделали операцию в Америке, сильно улучшив его качество жизни.
Он очень хочет узнать что-нибудь про свою семью, и, если вы сможете рассказать ему что-то, мы будем очень рады. Прошло несколько месяцев. Я уже думала, что мой выстрел вхолостую. Спустя почти полгода у меня зазвонил телефон, и женский голос в трубке сказал: «Я Маша, я получила ваше письмо».
🌟 В. П.: И?
Ю. Б.: Она попросила встретиться с нею и поговорить. Я слушала ее и благодарила не знаю кого — Бога, мироздание, что дало мне такой шанс. Она рассказывала, что это была запланированная беременность. Ее кесарили, она спала. А когда проснулась, ребенка не было, его сразу отвезли в детскую больницу. Ей сказали: у ребенка пороки, несовместимые с жизнью, вы должны понимать, вы же врач.
Через несколько дней после выписки она поехала в больницу, где лежал ее сын, писать отказ. Вышел хирург, вынес ей бумаги на подпись.
Она рассказывала мне это, а я сидела и думала про этого хирурга: «Почему же ты не дал ей ребенка в руки? Хотя бы на несколько секунд?» Она подписала документы, ее посадили на транквилизаторы. Она прожила четыре года, считая, что ребенок умер. За эти четыре года совершенно развалилась ее семья. Отец ребенка впал в наркотическую зависимость, бабушка и дедушка расстались. Дед был единственным в семье человеком, который этого ребенка видел, единственным, кто знал, что мальчик, несмотря на порок мочеполовой системы, хорош как бог, что родился весом в четыре килограмма, что блондин, что голубые глаза.
🌟 В. П.: И что ты ей сказала?
Ю. Б.: Я сказала: «Маша, это ваша жизнь, я не буду ее оценивать, просто прошу, чтобы вы рассказали ему что-нибудь, написали ему о его семье, для него это важно».
🌟 В. П.: А она что сказала?
Ю. Б.: Она сказала: «Я хочу его забрать».
⭐️⭐️⭐️ Читайте продолжение интервью об одной из самой лучших программ помощи детям на сайте Русфонда.