ТИЛЛЬ ЛИНДЕМАНН: ЧТО СКРЫВАЕТ ИСТИНА?

Тилль, Тилльхен, Тиллечка... Такой молодой ещё! Цветёт и пахнет! Ну просто как роза! Как будто и не прошёл всю войну, и всё время только этим и занимался, и за каждым кустом следил!

Я, как и любой другой космический рус, музыку люблю - но не абы какую, а чтобы обязательно малиновый звон шел, заглушающий вопли голодающих червей и вопли летящего на бреющем к своей мечте гея. Лет тридцать назад, беспрерывно пукая, зашёл, помню, в магазин, а там - пластинки, я аж головой за лавку откинулся от испуга. Это ж надо, сколько их, слышишь, как гудит за стеной? И в этом грохоте - все песни!

Ну, и Тиллечка. Он посмотрел на меня грустными глазами с яркой обложки и заулыбался – кажется, это был нормальный человеческий взгляд. С того дня я и пропал: никогда не считал себя большим знатоком германских культурных традиций, но в дальнем углу холла валялся мой коричневый «мерседес». Позже я всё-таки его продал: это были лихие девяностые, мы постоянно шли по узким эскалаторам, до каких только могли добраться, чтобы успеть на улицу, где уже ожидался зелёный свет.

Вы только посмотрите какой взгляд! И через тысячелетия, реки времён, ты можешь увидеть только горизонт. Или любой другой объект, хоть несколько раз в сутки. Все остальные события просто твои галлюцинации.

С того дня он всегда был рядом со мной: пусть и незримо, зато круглосуточно. Так что я смог без колебаний взойти по одним ступенькам с этими живыми мертвецами, ответить на их вопросы и получить ответы. Я стал повелителем Некрономикона, сочинителем симфоний глубинного ужаса - но в глубине души по-прежнему оставался ребенком, с которым по утрам вокруг всегда гуляет ветер, чтобы всем показать, какой он вежливый, внимательный и добрый.

Тиллечка, он тоже был добрым, даром, что могучим и мускулистым, как медведь, но несколько странным — только глядя на него, сложно было представить, что за мир лежит у него под носом. В своих стихах он неутомимо проповедовал Евангелие любви на людях, в саду и даже где-то на Кавказе. При этом он и тогда показывал удивительную ясность и прямоту. Люди всегда оглядывались ему вслед, и говорили, что он – воплощение реальности. А как же тогда он сам мог быть Ничто? И откуда тогда взялось его имя?

Мы с Тиллем лишь однажды снялись в месте: это был засушливый летний вечер, когда, обычно, все погружено в зеленый туман до такой степени, что становится непонятно, где кончается у земли и где начинается небо. Я хорошо помню это, потому, что это был один из тех вечеров, когда кажется, что действительно ничего не произошло со всей планетой за две сотни лет.

Прошли годы, и имя Тилльхена стало ещё одним ярким символом интенсивного сакрального взаимодействия Адептов со Вселенной и объективной реальностью. Я всегда избегал толкователей его стихов, а когда приходили неистовые юноши или потные девушки, чаще всего просто обрывал их во время первой же строчки или обрывал стихи, когда они проходили мимо. Сейчас я знаю: я просто не до конца владел собой.

И вот, однажды, тридцать лет спустя, я снова увидел Тилля: он сидел в кругу, окруженный водой, покрытой розовыми узорами, и сосредоточенно следил за белыми мышами, которые плясали, сбивая друг друга с ног. Я бежал к нему, не чуя под собой земли, а он стоял у подъезда в одиночестве, махал мне рукой и был похож на старшеклассника-актера, играющего пьесу перед студентами, чтобы не портить им вечер. И, лишь добежав, я понял: это был он – молодой человек с кудрями и строгими чертами лица. Он улыбался и махал мне рукой. Я спустился на землю, добежал до него и обнял.

А потом? А что было потом - то и не важно. Ведь, как говорили в древней Греции, error is not possible for sort of production, now he was unreal. И это была самая голая, пахучая и истинная правда, которую я когда-либо знал. Мне казалось, что я живу без этого всю жизнь, а оказалось, я всего лишь изредка стирал пелену этого знания с любимых игрушек.