Два стареньких велосипеда, выгоревшая на солнце палатка, лето, жара, долгая, пыльная дорога по сильно пересеченной местности, закипающие радиаторы вставших на обочине лесовозов, потные спины, тучи слепней, от которых не жди пощады... Нельзя сбавлять скорость — сожрут! Настоящая русская глубинка. Хотя и не совсем русская, если вспомнить, что сей кусочек окраинной земли стал "нашим" сравнительно недавно, и века не прошло. Чувствуется заброшенность, ненужность, забытость здешних мест, никчемность мелких приграничных завоеваний для великой державы... Время на "ничейной" территории остановилось и стоит непонятно какое. Кажется, оно никак не связано с мировой историей. Географическое пространство едва размечено. Жизнь ушла с насиженных пепелищ, унеся с карты непонятные, необъяснимые, непереводимые топонимы обитаемого мира. Остались безымянные камни: кирха, мост, мельница. Остов заброшенного дома. Стена, уводящая в темный лес. Выложенная плитами сухая водоотводная канава. Когда-то правильно стёсанная, но давно поросшая мхом скала... А военные картографы наскоро налепили на них сверху ничего не значащие казенные ярлыки: Плодовое, Брусничное, Поляны, Мельниково... По лесистым холмам между фальшивыми "русскими" названиями вьется разбитая грунтовка. Она получила гордый федеральный номер, но проехать по ней почти невозможно... Тоже одно название, а не дорога. Такой же, если не лучше, она была, возможно, и сто лет назад, когда отсюда к Петербургу неспешно двигались финские телеги с дровами, дегтем да маслом. Машины пробираются сквозь наседающую тайгу с осторожностью, рыская между ухабами, будто идущие по следу дикие звери. Жутковатое от этого всего складывается впечатление... Бывшие благоустроенные земли трудолюбивых наших северных соседей, запустев, стали напоминать былинные владения Соловья-Разбойника.
И в то же время здесь одолевает чувство первозданной свободы, не ограниченной более ни самобытностью чуждой нам местной культуры, ни злой "колючкой" пограничной зоны. Исконных жителей хуторов безжалостно вытурили отсюда, новых "хозяев необъятной Родины своей" наконец-то куда-то пустили... Этим надо пользоваться! На дворе стоят "лихие 90-е". Мы с подругой который день крутим педали, медленно продвигаясь вперед, к какой-то не ясно поставленной цели. Вернее, к совсем не поставленной. Движемся наугад в свободном пространстве, заодно проваливаясь, как мы чувствуем, и во времени. Какое там у них, в городах, тысячелетие?.. Здесь у нас царит лето от сотворения мира первое. И единственное. Мы сами его себе придумали, сами в нем и правим. Рулим средь этих ухабов, удираем от слепней, заезжаем купаться на озёра, собираем землянику... По сравнению с такой лафой, то, что было ещё недавно, кажется адом. Была зима. Нам так не хотелось расставаться — ни на минуту, что мы даже работу себе нашли одинаковую. Сгоряча захотели вместе "приносить пользу людям", устроились санитарами в одну и ту же больницу. В приемный покой. Хуже, конечно, ничего нельзя было и придумать. Насмотрелись мы там такого, что даже сексом потом несколько месяцев заниматься не хотелось... Почему у нас всё вот так? Это сколько же нужно было пугать и мучить людей, чтобы они совсем перестали верить друг другу, перестали любить? Кошмарные картинки из ночных (да и дневных) санитарских бдений сейчас кажутся обрывками какой-то "чернушной" литературы, но, увы, они самая что ни на есть реальность. От которой теперь хочется уехать как можно дальше. Самое печальное, что, если нам, не дай бог, случится заболеть или состариться, покинутая нами преисподняя может вновь властно призвать нас к себе... Нет, уж лучше пропасть сейчас, затеряться где-нибудь среди этих холмов. Мы крутим педали, как зайчики из популярной нынче телерекламы, и мечтаем уехать за горизонт... Кто знает, сколько нашему счастью суждено длиться? Мы рады каждому наступающему дню, и с нетерпением ждём каждой следующей за ним ночи, когда догорает костер и под разноцветными звездами остаются две завороженные фигурки, с тихо склоненными друг к другу головами...
А пока что день в самом разгаре, двигаться куда-то больше нет сил, очень хочется пить, и мы заезжаем на старую заброшенную станцию, рядом с которой отыскивается колодец. Рельсы поросли травой, стоит косая будка стрелочника, видны слежавшиеся кучи угля, оставшиеся, видимо, ещё с паровозных времён... Да, жизнь тут практически отсутствует. Жизнь человеческая. Но не природная. Полустанок превратился в какой-то покинутый людьми "город в джунглях". Мы словно поменялись ролями с птицами и зверьми. Теперь они тут полноправные хозяева, а мы гости. Случайные проезжие. Что ж, расположимся поудобнее на том, что осталось от перрона и станем ждать свой давно ушедший поезд... В этом есть что-то ужасно смешное: сидеть и ждать заведомо несбыточных вещей. Но главное здесь — не подавать виду, будто кто-то сомневается в правилах игры. Всё, чего не хватает, должно быть выдумано. Вот эти нависшие над заржавленными путями зелёные ветки, раскачивающиеся на ветру и посылающие нам в глаза солнечные зайчики, с лихвой сойдут за роскошный зал ожидания со стройными колоннами и ажурной люстрой. А вот эта деловито стрекочущая сорока, явно возмущенная нашим появлением, пусть будет хлопотливым начальником станции, делающим замечания всем пассажирам подряд: "не курить!", "не сорить!", "нецензурно не выражаться!"... Хоть и немного у него подопечных, видно, что служивый старается. Будем же и мы послушны всеобщим законам природы, по-своему преобразившим былой человеческий мир. Из нас, живых, тоже когда-нибудь выйдет польза для всего окружающего. Продолжаем на то надеяться.
***
Мы сидим так уже давно, успели даже выспаться в теньке. Теперь варим кашу с лисичками, которых тут полным-полно под старыми елками. В этом походе почти ничего другого мы не едим. Магазины редки, да и купить там, кроме водки, хлеба и конфет, которые моя подруга снисходительно называет "дунькина радость", почти нечего. А лисички — это полезно. Для организма это что-то вроде полотенца, которое ты протаскиваешь через кишечник... На станции к нам привыкли. Все успокоились, а "начальник" куда-то улетел — видимо, исполнять громадьё своих обязанностей... Безмятежность полнейшая. Чувствуется, что ничего в этом забытье не может произойти в принципе. Лишь тени от слегка подрагивающей "люстры" располагаются на загорелых телах всё новыми и новыми узорами. Да порой вдруг под набежавшим порывом теплого ветра "волнуется желтеющая нива" из каких-то сорных злаков, буйно разросшихся вдоль путей. Травка такая мягкая на ощупь, ласковая... Я сижу, уткнувшись в карту, и слегка слежу за котелком, а подруга моя занимается самым что ни на есть "dolce far niente", представляя из себя самодостаточный эстетический объект. Собственно говоря, будь я художник, я бы писал её сейчас в тех странных полудиких интерьерах, какие предлагает обстановка, и думаю, вышло бы неплохо. Но я лишен сего дара, и потому могу лишь тихо умиляться на неё или развлекать разговором.
— Хм, смотри-ка, аномалия... На карте все старые финские названия обозначены красным, а новые, русские — чёрным. Но вот место, в котором мы сейчас сидим, называется по-русски, а напечатано красным... Что бы это могло значить?
— Ошибка?
— Не думаю. Слово-то такое... Подозрительное.
— Какое?
— А вот угадай. Так называлась когда-то наша забавная маленькая машинка, похожая на точилку для карандашей. Или на половину буханки хлеба... Или на стирательную резинку, из которой зачем-то вырезали кусочек... У нее еще все четыре колёса были ведущими.
— Машинка? Нет. Откуда? Я, вообще-то, больше в куклы играла... А что такое "ведущее колесо"?
— Понятно. Только ты не поняла, это не игрушка была, а самая настоящая легковая машина, первый малолитражный советский джип. Куценький такой, задорный...
— Джип? Это имя какое-то собачье?
— Так, всё ясно, больше непонятными словами не выражаюсь... Даю подсказку: эта машина предназначалась для жителей деревень, колхозников, селян, потому и название у неё было такое... сельскохозяйственное. Вспомнишь, нет? Все колёса у неё одновременно крутились от двигателя, чтобы проехать можно было по любой грязище. Вот это и есть джип.
— А... Нет, не помню. Может, "Зорька"?
— Сама ты зорька! Кто ж машину, как корову, станет называть?
— А ты не хами... Сам же говоришь: сельское хозяйство, деревня. И чего ты ко мне, вообще, с этой машиной пристал? Я так хорошо лежала... Откуда девушке знать?
— "Когда волнуется желтеющая нива..." Эта машинка называлась "Нивой"! И станция тоже так называется. Вот, смотри... Неужели это простое совпадение? Я даже представить не могу, что это слово на здешнем языке могло означать.
— Так, может, это, все же, русский топоним?
— Да нет, откуда... Это старая финская территория. Тут нашей нивой, можно сказать, и не пахнет... Но что-то родное здесь есть, согласись.
— Давай придумаем этому слову новое значение, если оно тебе нравится.
— Давай... Может, "колодец"?
— "Уч-кудууук, три колоодца..."
— О, ну хотя бы это воспоминание у нас с тобою общее! А то уж я думал, мне придётся бесконечно тебе пересказывать дела и события древней жизни...
— Вообще-то, я на три недели тебя старше, дерзкий мальчишка! Просто ты вечно лезешь ко мне со своими пацанскими штучками, дурочкой меня выставляешь... Не стыдно?
— Ладно, не сердись. Дай, поцелую... Мне нравится твоя идея. Допустим так: "Тенистый колодец у станции, очень вовремя подвернувшийся двум усталым путникам и напоивший их спасительной железнодорожной водой..."
— Ну, эту песенку я тоже знаю! Слушала когда-то взапой...
— Дай за это поцелую ещё раз... А по-фински предельно лаконично: Нива. Им ведь, как скандинавам, должна быть свойственна лаконичность?
— Вообще-то, они не скандинавы...
— А кто же?
— Да, собственно, финно-угры и есть. Я думала, ты это понимаешь. Просто они жили всегда бок о бок со шведами да норвежцами, вот их и смешивают. Они к эстонцами ближе. Или даже к венграм. И к хантам с манси, и к удмуртам, и к чувашам...
— Пермь, чудь и весь... "И окрестише вся сия присноблаженный отец Стефан во оставление грех их, и проидоша вся концы вселенныя..."
— Во как ты умеешь! "Образованьем, слава богу..."
— "... у нас не мудрено блеснуть". Да, знаем-то мы с тобой примерно одно и то же, а вот помним разное. Ладно, давай о чем-нибудь другом... Может, о куклах?
— Ах, ты опять издеваться? Не надоело?
— Нет, правда, давай. Лично у меня была когда-то кукла... Честное слово! Как у наследника Туттси, помнишь? И плюшевые игрушки были. Эти-то сохранились до сих пор, где-то в деревне валяются. А вот кукла пропала...
— Серьёзно, у тебя была кукла? И как ты её звал?
— А я не помню. Вроде Светой... И мы здорово с ней дружили! Какие-то вещи улетучивается из памяти, а какие-то помнишь аж до тактильных ощущений. Помню, например, как я готовил ей обед в детской посуде, варил суп из травы... Без огня, конечно, но по полной рецептуре!
— А, вот почему ты у нас такой замечательный повар, ха-ха... Смотри, как бы твоя каша не подгорела. А какая у тебя была посуда?
— Разноцветная. О, это была вещь! Какой-то оборонный завод, видимо, устал делать танки и самолеты и наштамповал детям классной анодированной посуды...
— Ты, кажется, обещал не выражаться?
— Да, точно! Извини. Анодирование — это такое вечное несмываемое покрытие из тонкого слоя металла... При этом можно делать удивительные вещи! Та посуда была гладенькая и переливалась всеми цветами радуги...
— Знаю-знаю, у меня такая же была.
— Серьёзно? Потому что у моих друзей ничего подобного не было, и мне даже стыдно перед ними бывало... Просили поиграть то кастрюльку, то тарелку. Так почти ничего и не осталось. Только иногда вдруг в сене что-нибудь еще находится случайно...
— В сене?
— Да, всё в той же деревне, на сеновале. Мы там детьми любили беситься...
— Слушай, а почему мы туда не поехали?
— Да как сказать? Можно сразу после этого и съездить... Но сейчас хотелось чего-то совсем не связанного с прошлым. Здесь больше простора для мысли.
— Ну, и о чем же ты думаешь, мыслитель? Посолить не забыл?..
— "О бабах, дорогая, о бабах. Я всегда о них думаю". На самом деле, ты не поверишь, я все время думаю о куклах. О машинках. Об игре в "штандер-мандер". О бочонках лото и фишках для настольных игр...
— Так это ж вроде и есть прошлое...
— Ну да, но только это, как бы сказать, обобществленное прошлое, что ли... Не только мое. Но и твоё, наше, прошлое целого поколения... Да и не поколения даже, а целого народа. Я чувствую, что именно сейчас мы с ним стремительно расстаемся.
— И тебя вдруг одолела ностальгия по советским временам?
— Дело не в советском... Ты же знаешь, как я к этому отношусь. Но если бы я помнил финские времена, я бы сейчас представлял себе что-нибудь из того быта. Ты же видишь: независимо от идеологии за полвека исчезает всё, абсолютно всё, одни только камни еще кое-как держатся... А ведь стояли тут настоящие крепкие дома, и на окнах у них, наверное, тоже сидели куклы да медведи... Короче, лезут в голову самые банальные мысли, но я чувствую, что от этого они не становятся дешевле...
— Простые мысли всегда самые верные, это давно известно. Не волнуйся. Что ещё ты об этом думаешь?
— Думаю, что для того, чтобы понимать друг друга, нам, людям, нужно иметь дело с похожими вещами. В идеале — с одними и теми же. Ты называешь какой-нибудь предмет, допустим, пресловутый стол, а у собеседника возникает в сознании не просто отвлеченное понятие "столовости", как у Платона, но вполне конкретный объект на ножках... Под который он сначала пешком ходил, потом кашу за ним ел, потом уроки на нем делал...
— Потом сидел, подперев голову руками, и то ли о звездах мечтал, то ли напивался с горя...
— Вот именно. Кстати, а не выпить ли нам сегодня под лисички? Вроде бы уже не так и жарко... То есть для полноценного взаимопонимания у собеседников должен быть схожий житейский опыт. Должны совпадать не только "умственные* концепты, но и чисто физиологические, физические ощущения от реальности. Ты говоришь: "стол", а я слышу, как он скрипит, и знаю, где нужно пошарить рукой, чтобы найти наклейку мебельной фабрики... И вот с этой точки зрения, эпоха, которая только что закончилась, даёт очень много. Ведь, задумайся, мы жили в окружении практически одинаковых вещей! У нас с тобой, оказывается, была одинаковая кукольная посуда... А это очень важно, это формирует схожую "раннюю картину мира". Мне кажется, нам достаточно просто называть друг другу какие-то отдельные предметы, чтобы чувствовать целый мир, который за ними стоит. Это ж как всё упрощает...
— А я, кажется, понимаю, о чем ты. Сама иногда о таких вот "конкретных" вещах задумываюсь. И вспоминаю, кстати, Свифта, у которого мудрецы, чтобы не вышло между ними разногласий о словах, которые все понимают по-разному, изъяснялись при помощи предметов... Помнишь, они таскали за спиной мешки, набитые всяким хламом, а когда начинали беседовать, садились и раскладывали вокруг себя свои "аргументы", будто игрушки?
— Точно-точно, помню... Я раньше смеялся над всем этим... Как же, это ж сатира, положено смеяться... А теперь и не представляю себе, как можно общаться иначе. Уж больно мы все становимся разные...
— И слова наши всё больше понятны лишь нам самим. Кстати, знаешь, почему я с тобой, мечтатель мой дорогой? Именно из-за слов. Потому что, когда я слышу твою речь... Не знаю, мне хочется бежать ей навстречу, и что-то кричать, и, может быть, даже палить из обоих стволов, от бедра, как делали первые зрители синематической картины братьев Люмьер... Иди-ка ты сюда, пламенный мой оратор, публика требует! Только кашу, будь добр, сними с огня...
***
Да, наша с ней встреча — это, конечно, большая удача. Баба, вместе с которой можно и выпить, и поговорить, и отправиться на кудыкину гору... Да еще такая красавица! Не дура, не шмоточница, не пустая кукла... Сокровище! Беречь её надо. Меня опять охватывает тоска при мысли, что когда-нибудь всё это кончится: и это безумно жаркое лето, и наша неподдельная дружба, и любовь, вспыхивающая по временам почти непереносимыми приступами страсти... Будто мы с ней по углям ходим. Но когда-нибудь ведь эти угли догорят, я же чувствую, я же знаю это! Их нужно постоянно чем-то питать, что-то приносить в жертву жестокому богу привязанностей... Господи, что ещё я могу ей предложить? Как страшно... Как же я её люблю! Я надеюсь, наша неясная цель — не на этом полустанке? Не придёт завтра за нами поезд с расхлябанными вагонами, в которых повезут нас, хоть и в одном направлении, но по разным "этапам"? Не разорвут внешние обстоятельства нашу связь? Всегда после момента нежности меня мучают эти жалкие мысли... Бррр! Надо встряхнуться. Я ворошу палкой угли в едва живом костре и подбрасываю дровишек. Ставлю чай. Мы решили никуда больше сегодня не ехать, благо речка с тёмной, как квас, водой совсем рядом, колодец имеется, никто и ничто нас не беспокоит... К чему искать лучшее место? Лучше и придумать сложно. Так что продолжим наше шутовское "ожидание поезда".
Пока по-северному медленно вечереет, мы развлекаемся тем, что играем "в мудрецов Свифта", то есть один называет какую-нибудь "древнюю" советскую вещь, а другой по памяти описываем все её свойства: из чего была сделана, какова на ощупь, сколько стоила... Поразительно, сколько отыскивается общего у двух людей, выросших в разных уголках необъятной! Мы перебрали всё — от жеваных концов наших пионерских галстуков до жженых кнопочек в лифтах наших домов — и везде нашёлся повод для радостного (или не очень) узнавания. Вдоволь натешившись этим, идём на песчаную отмель принять "вечернюю ванну" и с наслаждением лежим рядом в теплой, как парное молоко, воде, глядя, как проплывают мимо нас слетевшие с ветвей от жары зелёные листья... А дальше опять вечер с разноцветными звездами, минимумом слов и неисчислимым количеством поцелуев... Перед тем как провалиться в сон, я успеваю заметить в белесой "ниве", скрывающей рельсы, мелькание золотисто-радужной стрелы, подсвеченной последними отблесками заката. А следом за "стрелой" стелются по земле пять или шесть неприметных сереньких теней... "Смотри, фазан со своими женами укладывается спать. Спокойной ночи, милая!"
Однако ночь выдается не самая спокойная. Просыпаюсь я оттого, что надо мной кто-то дышит... Вернее, оттого, что рядом со мной дышат двое: кто-то ужасно большой и кто-то трогательно маленький. И этот маленький прижался ко мне и едва слышно шепчет: "Проснись, проснись... Тут кто-то есть. Я уже минут пять не сплю и слушаю. Что это такое?" В палатке темень — глаз выколи. А неведомая громадина ходит буквально по нашим головам среди разбросанного лагеря и шумно втягивает ноздрями воздух. И покашливает. Господи, у него объём лёгких, как у кашалота! Я, вообще-то, не верю в плохое для человека со стороны природы, если только он сам не ведёт себя, как скотина... А все же страшно. Очень страшно! Перед глазами плавают круги и вспыхивают разноцветные искры, а сердца наши стучат так, что, на месте пришельца, я бы давно навострил уши... Не сговариваясь, мы на ощупь находим в темноте самое важное для себя: я напяливаю трусы, а моя подруга — очки... Ну да, конечно, она же на целых три недели старше и мудрее меня... Хотя, если разобраться, в темноте от очков не больше пользы, чем от трусов. Но тут уж кто к чему привык... Я держу руку на застежке от палатки, и мы выжидаем: притвориться ли нам мертвыми, или заорать и выбежать на улицу... "Ты помнишь, где растёт ближайшее дерево?" — "А если он умеет лазать? Или летать?" — "Ой, мамочки, что же это, звероящер, что ли?" — "А чё, в такой глухомани станется. Взял ящер и озверел..." — "Как ты ещё шутить можешь? Я прям вся дрожу..." — "Дорогая, это юмор висельника. На самом деле я тоже боюсь. И изо всех сил стараюсь не психовать. Иди сюда..." — "Давай бояться вместе, как в мультике. Помнишь такой, про хомячка и..." — "Тс-с-с! Кажется, он уходит".
Действительно, пока мы шептались, сопение и хруст незаметно стихают. Мы с трудом расцепляем руки и лежим, ошарашенные произошедшим. Что это было? Кто это был? Мы, вообще, сможем уснуть после этого? Что-то не верится... Мне, как мужчине, надо бы выйти, посмотреть, в чем дело... Да вот как-то не тянет! О, кажется, опять шаги... Боже мой! И еще какой-то звук. Знакомому дыханию гиганта вторит носопырка чуть поменьше. Целых два пришельца бродят по лагерю! Нам конец. И они, кажется, тихонечко переговариваются между собой. Вроде бы хрюкают... Ах, вот оно что! Вот кто к нам пожаловал... Кабан привёл на ужин свою подругу. Как это мило! Бабу привёл. Теперь они ходят вокруг нас вдвоем и подъедают всё, что только можно найти... Слышно, как звякает дужка котелка. Что ж, каша с лисичками гремит на весь лес! Не удивлюсь, они уже давно за нами по запаху идут… Ладно, не жалко, завтра по-новой наварим. Лишь бы сейчас они по-хорошему убрались… Зато мыть посуду, похоже, с утра не придётся! Мы по-прежнему лежим тихо, как мыши. Но теперь нас душит хохот. Нервный, разумеется. Но, все же, хохот.
Проснувшись на рассвете, на сей раз от блаженного чувства умиротворения, счастливый, будто заново родился, я отодвигаю полог у палатки — и чуть не вскрикиваю от неожиданности. В двух шагах от меня, под кустом, сидит заяц и деловито жует травинку! Едва сдерживаю свой восторг — не хочу ни его спугнуть, ни её разбудить — и потихоньку выбираюсь наружу. Господи, свежесть-то какая! Вокруг, естественно, натоптано, нарыто... Свиньи они и есть свиньи. А косой смотрит широко расставленными глазами то ли на меня, то ли куда-то себе за спину и, кажется, совсем ничего не боится. Только слегка отодвигается в сторону, когда я иду на речку умываться. Ну, даёт!.. От воды поднимается пар. Чуть поодаль лучится утренним светом вчерашняя песчаная отмель. Я сижу в тени прибрежных ольшин, там, где в речку вливается маленький прозрачный ручеек, и мысленно раскланиваюсь с её величеством Природой. Здравствуй-здравствуй... Вот, ты всё так же молода, как и в первый день творения, хоть и течёт твоя река времён без остановки. Это я старею и всё стараюсь зачем-то удержать в памяти уходящее прошлое. А на самом деле нет никакого прошлого, и будущего тоже нет, а есть бесконечное становление и отмирание, подобное тому, как перекатываются через эту отмель твои тягучие медные струи... Вот уже и наших вчерашних следов на песке не видно...
Вдруг я замираю, ибо всей кожей начинаю чувствовать, что кто-то на меня смотрит. Я тут явно не один. Господи, сколько их, незримых обитателей земли... Кто бы теперь это мог быть? И где он скрывается, почему я его не вижу? По опыту знаю, что тут надо вести себя невозмутимо. Просто продолжать делать всё то же, что делал и до этого. Я, например, за своими философскими раздумиями неспешно постирывал бельишко. Вот и надо продолжать в том же духе, оно и откроется. И постепенно мне становится ясен источник пристального внимания к моей особе: из-под дернового навеса над самой кромкой воды высунулась острая мордочка с подвижными усиками и двумя бусинками глаз. Нюхает воздух и придирчиво рассматривает меня. Ондатра! Очевидно, я потревожил её своими всплесками, и она вышла посмотреть, кто посмел мутить воду в акватории... Если я сейчас поверну голову и попытаюсь рассмотреть её поближе, она моментально исчезнет. Поэтому я продолжаю тихо поводить руками и одновременно изо всех сил стараюсь скосить глаза в её сторону. Какая забавная! Типичная крыса, только водоплавающая. Ага, кажется, она уже осмелела настолько, что вылезла из норы целиком. Мы сидим с ней друг напротив друга, два равноправных живых существа, и разделяем мир...
— Эй, Бианки, ты там не совсем растворился в гармонии окружающей среды? Капелька совести осталась? Ушел, бросил меня одну средь диких зверей...
— ...!
— Что? Не понимаю. На кого ты там таращишься? Погоди, сейчас спущусь...
— Здесь только что сидела ондатра. Привет!
— Привет. Ммм, скажите пожалуйста... Как интересно! А я, смотри, каких беленьких нашла, пока сюда шла.
— Ты ещё можешь смотреть на грибы?
— Но это же белые, совсем другое дело... Скажи, а я похожа на русалку?
Ещё бы, не то слово — "похожа". Она и есть. И ты знаешь это. Ты легко входишь в воду, разбрызгивая всё, что было до тебя и уводя за собой моё внимание. И вот уже забыты и крыса, и заяц, я смотрю только на тебя. Правильно сказано: "Нехорошо человеку быть одному". А "человеком" в те далекие библейские времена назывался исключительно мужчина. А женщина была его окружающим миром, его природой, его естественной средой обитания... Так было, и так есть. Без тебя эта река была бы прекрасна, но, все же, увы, бесполезна для меня. Потому, наверное, мои предки и видели повсюду в омутах обольстительных русалок...
— Ты мне так и не ответил. Но по твоему взгляду я могу догадаться, каков ответ:.. Дай мне руку!
Да, вот так они всегда и поступали! Я лечу в древний омут с головой...
***
На обратном пути мы собираем те грибы, которые она не заметила, спускаясь по тропинке к реке. И приходим в лагерь как раз вовремя. Из-за поворота, откуда раньше к станции подкатывали дымные паровозы, выходит, круша на своём пути сухой валежник и кусты, заполонившие былую дорогу, настоящий локомотив лесной жизни. Широкогрудый, сохатый, увенчанный короной ветвистых рогов лось... Тут мы понимаем, что, кажется, наконец встретили свой поезд, который так долго ждали. Теперь можно двигаться дальше. Этот поезд — не иллюзия, наползающая из зловещей темноты кинозала на встревоженного человека, не понимающего, то ли ему прочь бежать, то ли пытаться вскочить на подножку несуществующего, нарисованного вагона... Мы стоим и глазам своим не верим, однако это — реальность. Давным-давно едем мы в этом бесконечном «составе жизни». С тех пор как родились. И наша задача не в том, чтобы успеть туда же, куда и все, а чтобы выйти на своей остановке.
***
— Знаешь, когда я был маленький, меня часто одного отправляли к родственникам далеко на юг. Клали на верхнюю полку, подтыкали одеяло, чтобы я не свалился, давали знакомой проводнице денежку, а через сутки передавали с рук на руки, как ценный багаж... Накатанный способ. Так вот, чем старше я становился, тем крепче давал себе слово, что ни за что не усну этой ночью и буду запоминать всё, что увижу по дороге. Обычно это случалось летом, когда тепло и через приоткрытую раму окна можно было высунуть наружу нос или руку... И потрогать ветер. Сколько же всего можно увидеть, услышать и унюхать за одни только сутки! Мне этого потом на год хватало. Естественно, от переизбытка чувств и нехватки слабых детских сил я всякий раз не выдерживал и засыпал. А проснувшись, горько плакал от того, что столько пропустил... Проводница думала, что это я по мамочке скучаю. А я убивался оттого, что, вот, опять не дождался того позднего часа, когда поезд проходит через местечко с каким-то невероятным названием… Орша, кажется. О, как меня манило это слово! И на обратном пути поезд тоже оказывался там в ночи. Так я долгое время и не видел своей вожделенной Орши. И когда много лет спустя я вдруг оказался там, то даже не очень расстроился, увидев её неприглядность. В моей личной "географии" в Орше, как в веничкиных Петушках, всегда цвели сады и не смолкало пение райских птиц. Я ходил по ее невзрачным улицам, бесстыдно выдающимся себя за истинную реальность, и знал, что ни один из этих одинаковых домов на самом деле не похож на другой... Слишком долго я стремился сюда, чтобы видеть повсюду одно лишь убожество. Наконец-то я добрался до своих мест!
— Ты знаешь, в одном из таких домиков у станции я и выросла. Неважно, в том городке, о котором ты рассказываешь, или нет. Я чувствовала, что каждую ночь, когда я засыпаю, мимо наших окон проходит поезд, состоящий из одинаковых вагонов, несущих в себе очень разную жизнь... И верила, что когда-нибудь этот скорый вдруг ни с того, ни с сего остановится в моем сне, и кто-то очень нужный сойдёт с него, чтобы разбудить меня... Спасибо тебе за откровенность! Ты мне о многом напомнил. Давай, что ли, складывать палатку... Засиделись мы с тобой тут. Уже жарко становится. Ох, чувствую, денёк будет тот ещё!
Декабрь 2019 — Февраль 2020
СПб — Сицилия — СПб