Период жизни моей, о котором речь пойдет дальше, был полон разных всяких драм, и одна из них – развод родителей. Переживала я его не очень-то тяжело: мама с отцом не жила уже четыре года, да и мне не пять лет. Процесс этот, однако, меня всё же коснулся. Оба родителя, по старой доброй традиции, выливали бесчисленные свои претензии друг к другу на меня. Отец себя ещё хоть как-то контролировал, мама же крайне эмоционально требовала, чтобы я поддерживала её. Мне оставалось только твердить что-то вроде:
- Хей, это ваши тёрки, ваши отношения, я люблю и понимаю вас обоих.
Иногда работало. Чаще всего – нет.
Главным вопросом был, конечно, раздел имущества. В семье было две трёшки и одна однушка, которую покупали с расчетом, что жить в ней буду я. Мамины требования были разумны: одна трёшка отцу, одна – ей, мне – однушку. Отец, по причинам, которые я описывать здесь не буду, на это не соглашался и однушку хотел оставить себе, вместе с одной из трёшек.
В общем, разгорелся конфликт.
Все родственники, кроме папы и ещё кое-кого, твердили, что квартира эта однокомнатная – моя по праву, а значит я должна принять позицию мамы и за неё бороться. Ну, давать показания определенные и всё в этом духе. Я отказывалась категорически – не моё это дело, решайте сами. Да и достойной жилья просто так я себя не чувствовала. Всё достается трудом, ведь так? А тут квартира – ни за что. Нет, не буду ничего делать.
Ситуация осложнялась одной деталью – психика моя тогда летела к чертям. Я посещала психиатра, пила таблетки. Мне было лучше, но плохо.
Представьте: иду себе, никого не трогаю, курю. Надо выбросить бычок. Я вижу две урны – и это проблема. Больной мой мозг тут же сообщает – правильный вариант лишь один. Выберешь нужную урну – будешь счастлива; ошибись, и ждёт тебя вечный холод, проклятье и мучительная смерть. Я ничуть не преувеличиваю – именно такие мысли пролетали в моей голове каждый раз, когда предстояло принять решение. С выбором урны для бычка и маршрутки для проезда я ещё справлялась, более глобальные решения были для меня почти невыносимы.
Хожу я, в общем, выбираю урны, как мама сообщает, что адвокат ей посоветовал прописать меня в однушку – пока имущество общее и бла, бла, бла. Это, мол, поможет «отвоевать квартиру».
- Папа знает об этом?
- Нет. Ему и не надо знать.
Боже мой, что началось тогда в моей голове. Ложь! Меня просят соврать. Сокрыть правду. Совершить какой-то тайный манёвр – и против кого! Против отца! Мама моя – в правоте своей человек уверенный и мнение других в расчет брать не любящий. Способность в определенных ситуациях положительная, но не тогда и не для меня.
Я, в общем, от авантюры этой начинаю отказываться, мама усмехается и называет меня дурой. Обидно. Я не дура, я немного психически не здорова, а это не одно и то же! Серьезность болезни моей она тогда не понимала, хотя сама и отправила меня к психиатру. В оправдание её скажу – сейчас понимает. Наверно.
В общем – меня никто не спрашивал.
- Завтра подходи к 9 к ЕРКЦ, к 13 кабинету.
- Не пойду.
- Дана, хватит! Завтра тебя там жду.
Ну, началось. Что-то внутри меня говорит – не делай этого. Не подставляй отца. Как тут выплыть, когда с одной стороны – мать, с другой - отец?
Сижу, гневаюсь. Как будет, так и будет. Я не хочу, я не могу туда идти, но гнев мамы будет страшен, а я не хочу гнева. Выхожу из дома часов в 8 утра и направляюсь к ЕРКЦ. Это, кажется, была весна, и погода стояла наипрекраснейшая, хоть и прохладная. С земли только что сошел снег, и покрыта она была лишь жухлой листвой, мусором да собачим пометом.
Холодно.
Я иду. Как вдруг понимаю – дальше так не могу. Всю меня сковывает что-то непонятное, но мне хорошо знакомое. Воздух увеличивает свою плотность, тело становится мне непослушно. Я иду в неправильном направлении, а значит я иду в ад.
Разворачиваюсь. Иду обратно. Потом снова к ЕРКЦ. До приема минут 15, а я не могу понять, что происходит. Хочется за голову схватиться и кричать, плакать, проклинать. Разбить её, лишь бы остановить этот пулеметный обстрел мыслей, раскалывающий мою голову. Мне надо сделать выбор – здесь и сейчас. Я знаю, какой выбор правилен, а какой – приличен, и выбираю второй.
Звоню.
- Мама, я не приду.
- В смысле??? Я уже тут!
- Это неправильно.
Бросаю трубку.
Здравствуй, страх.
Мысли, долбящие мою голову, не исчезают, но сменяют своё направление – теперь я предала не отца, но мать. Она выкинет меня на улицу, я лягу на эту прогнившую листву и буду замерзать. Простыну, конечно. Умру.
Остаться на улице, на холоде, без денег, без способности что-либо изменить, потому что разум мой болен, было величайшим моим страхом. Преследовать он меня стал после одного события – я стояла холодной октябрьской ночью в Москве, на площади трёх вокзалов, без телефона, без денег, без укрытия, где провести эту ночь. Привел меня на тот вокзал в чужом городе мой разум, абсурдная идея, описывать которую я тут не хочу. Мне негде было ночевать, не с чего было кому-то позвонить, я готова была лечь на холодный камень, покрытый снегом - и умереть. Умирать было холодно, поэтому я бродила вокруг здания вокзала, наматывала круг за кругом. Чудом каким-то, точнее – небезразличием доброго человека, я смогла добраться до друга, живущего на другом конце города, связаться с роднёй, проспаться и потом уже отправилась домой – на Урал.
К чему всё это – я знаю, что такое холод. Я знаю, что такое страх, когда от холода этого защититься нечем. С тех пор малейший стресс вскрывал этот страх, а холод сковывал мою душу. Он был абсолютен и невыносим. Не только ощущение его сейчас, страшнее была идея, что он вечен.
Другой приступ, имевший место за пару месяцев до того, что описано выше, случился из-за ситуации ещё более глупой, но был он сильнее и страшней. Это был день похорон моей бабушки. Я безумно любила её и смерть эту переживала болезненно. Мама хотела, чтобы на похороны я поехала с ней. Я хотела поехать с дядей. Очень быстро разгорелся конфликт. Я кричала, что хочу ехать с дядей, мама что-то кричала о том, что я должна ехать с ней, бабушка (другая, живая, конечно) кричала, что мы не должны кричать в такой день. Глупенькая. Именно в такие дни всё и выходит наружу.
Хлопаю дверью, сбегаю по лестнице, выбегаю на холод. На мне – черное платье, черная куртка, черные сапоги - вид, как положено, похоронный, что состояния моего не улучшает. Кричу маме в трубку, что к залу прощания я приеду одна, на такси.
Бреду по парку, и всё напряжение последних месяцев выходит из меня слезами. Я рыдаю в захлеб, я гневаюсь, мне хочется что-нибудь разбить, но разбивать нечего. Истерика. Страх. Я вижу его, клянусь, я вижу его материальность, я осязаю его. На секунду перебарываю – он возвращается вновь. Улица меняет свой облик – она становится самим страхом. Каждый угол, каждый кирпич, составляющий тротуар, есть лишь сконцентрированный, забитый в материю страх. Воздух – это страх, стены – это страх. Краски тускнеют, и я отдаляюсь от них – я отдаляюсь от всего теплого и радостного, что есть на этой Земле. Бреду среди серости, страха, холода и не могу согреться, не могу найти способа согреться – сейчас, завтра. Всегда.