Галя утирала слезы горячей, сухой ладонью, а они, бессовестно и совершенно обнаглев, текли по щекам нескончаемым ручьем, словно буйное весеннее половодье, наконец, вырвалось из берегового плена и дало волю.
Операция на кишечнике прошла успешно, если, конечно, отрезанный от него кусок и пожизненный калоприемник на животе вообще можно считать успехом. Тем не менее, это был единственный выход при таком-то заболевании. Но Галя, увидев свой обезображенный швами живот, ничуть, казалось, не расстроилась. Сейчас ее тревожило вовсе не это.
- Да что там калоприемник, неудобно, конечно, но что делать. Физические раны заживают быстрее душевных, и лишь изредка, по погоде, обостряются и ноют. А вот душевные не зарастут никогда. Всю жизнь будут преследовать и напоминать ежеминутно, давить и добивать. Младшенькая-то моя, вон, даже глаз не кажет. Хоть помирай, мать в больнице, ей все равно. Видал, как обиделась-то. Обманула я ее, говорит, не любишь, говорит, ты меня, обделила,- Галя в который уже раз рассказывала свою историю, напоминая всем, а в первую очередь себе, что дети - это не всегда цветы жизни, точнее, цветы они - пока маленькие, а когда вырастают - то становится понятно, какие конкретно цветы - садовые, полевые или вовсе сорняки.
Галя - многодетная женщина. Ее первая, старшенькая, Любаша - выскочила замуж, нарожала то ли тройню, то ли четверых, переспрашивать у страдающей Гали было неудобно, но не суть. В общем у Любаши этой большая и крепкая семья, свой дом, сад и огород. Все, как полагается. И бьются они с мужем и колотятся, чтоб семью эту прокормить, да обуть-одеть.
Средний сын - Витюша (Галя называет детей по-своему, с любовью и привычной материнской придурью, которая закладывает имена детей этаким особым образом их переиначив - Витюша, Любаша, Любаня, Маня и прочее, с младенчества, а потом приклеивает эти ласкающие слух ярлыки на всю оставшуюся жизнь). Так вот, Витюша (не будем обижать Галю) тоже быстренько, вслед за старшей сестрицей, связал себя узами брака, да и с ребенком временить не решился. Родил одного и живет себе припеваючи вместе с мамкой (Галей) и своей семьей в мамкиной же квартире.
Младшенькая - Манечка, тоже девочка расторопная. Отхватила муженька с квартиркой, расписались, как положено, да наследника состругали.
Казалось бы, все у Гали хорошо сложилось - живи себе, да радуйся. Ан нет. Дача с участком, прежде надежный полигон для коротания летних каникул Любаши, Витюши и Мани, стабильно приносящий полезный, натуральный и вкусный доход (себе на стол, разумеется) в виде ягод и овощей, теперь превратился в камень раздора, в этакий военный трофей, который каждый из детей считал более своим и никак не желал мириться с наличием таких же, по сути, победителей. Особенно переживала Маня. Да что там переживала - буквально волосы на себе рвала. Ну как так? Мать продала дом с участком и большую часть вырученных денег отдала этой Любане. Она, видите ли многодетная.
И так Маня на мать обиделась, что связь всяческую, чуть ли не кровную, прервала. Взыгравшая буйно и неукротимо кровная обида, жгла Манькино сердце, затуманивая разум. Общение по телефону и встречи матери с дочерью были перечеркнуты раз и навсегда красной от несправедливости линией. Разделенное не по намеченному родней плану наследство, остепенило Манькины дочерние чувства к матери настолько, что даже когда мать упекли в больницу на целых три недели для резекции кишечника, она не соизволила явить материнскому поцелую свое гордое и обиженное чело.
Зря Галя ждала и надеялась на милость младшенькой. Никакой пощады, а тем более прощения, в мозгах столь меркантильной гордячки даже и не намечалось. Да, наказала Манька мать. Но мне почему-то кажется, что больше всего она саму себя наказала.
До новых встреч!