Виктор ЛУКИН
Жизнеописание гениального шпиона — художника, воспитанного обществом «содружество гламурно-инфальтильного с пароноидально агрессивным».
ПОЛКОВНИК ВАСИН ВП
Я, Васин Валентин Паперный, 1956 года рождения.
Моя история кому-то покажется вымыслом, но людям со стойкой психикой, знающим жизнь не по книжкам, а на своей «шкуре» познавшим вымысел судьбы, в общем, разные мнения на то, что я вам сейчас расскажу, меня трогают, но только в той степени, дочитали ли вы все до звонка или схалтурили и сказали себе, что вы очень умный человек (понятное дело умный так не скажет), короче… давайте.
НАЧНЕМ!
КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ ВАСИНА ВАЛЕНТИНА ПАПЕРНОГО (ВВП)
И.Ф.О — Жан Поль Адомо (по свидетельству о рождении).
Год рождения — 1956 г. (по свидетельству о рождении).
Место рождения — (далее все записано со слов Васина В.П.) штат Аляска, поселок New Snow.
Мать — Ни Кук, в замужестве Ни Коль Адомо, дочь индейского вождя эскимосского замеса. В переводе с местного наречия ее девичье имя (Ни Кук) означает «путь божьей коровки по зеленому стеблю осоки в августовский солнечный день», а имя в замужестве Ни Коль Адомо переводится как «не долго бабочка летала, коль осень на хвосте собаки…».
Отец — Бонд Адомо — итальянец по генно-эротическому замесу, известен среди сослуживцев как «Джесико пятого уровня поглощения». Служил в частях американских гвардейцев, охраняя коридор N, именуемый среди охранников «коридором счастья». Служба в охранных частях приносила капралу Адомо небольшой доход, который он тратил на пиво в гарнизонном баре и семью. В этих расходах особое место составляла статья «маленький Адомо», т.к. папаша, большой Адомо, видел сына нешуточным генералом, а для этого нужно вкладывать нешуточные деньги, как хорошее удобрение. Только тогда можно было ожидать звезды на плечах, считал большой Адомо. В детстве эти плоды были вначале в виде обоссанных или обосранных пеленок, затем сломанных игрушек, дохлых рыбок, измученных усиленной дрессурой кошек (маленький Адомо мечтал стать дрессировщиком), взорванных почтовых ящиков и т.д., и т. п. — весь набор детских шалостей, по которым взрослые определяют этапы взросления своих детишек.
ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ
Школьные годы прошли в поисках нового настроения среди диссиденствующих лягушек, знаменитых своим… Если говорить прямо, то школьные годы определялись непереносимостью слов: надо, к завтрашнему утру будет сделано, папенька, маменька, звонок, урок, пора, мы все тебя ждем, ты не имел права этого делать, учитель, бейсбол, спортзал, носки, грязь, клоп, — все уже ясно ученикам Фрейда. А вам, милые читатели, держащим свое впечатление в потном кулачке между, да и нет, точно уж не надо объяснять, что школьные годы, совпадающие со становлением ответа на вопрос «кому обязан?» и «чем отплатить…?» были в меру пассивно-ожидательными по части безответности любви и сексуально инвестированных ассоциаций типа: если звезды зажигают, то только армейский патруль в дозоре у КПП местной школы. Там он и получил боевое крещение, отстаивая свое незамутненное (под воздействием психо-дерматологов) желание искурить трубку мира в кругу вождей, делящих кисет подпорченного табаку. Отсюда и поговорка «Старому индейцу и табачок с душком, что слону мышка в мошонке». Так проходили его школьные годы, пока он не окуклился «в призывного возраста писанца засратого». И командиры местного призывного пункта увидели в нем экзотический экземпляр «Homo — popo — pupo XIV» (что в переводе с lat. «Человек, какающий сидя»). После школьных экзаменов и небольших личностно-юношеских переживаний (о чем вы узнаете далее, а может, и не узнаете вовсе), в связи с совершеннолетием и заявлением старшего Адомо о том, что младшего видит только в армейской форме, несозревший Адомо подписал контракт, собрал свой школьный портфельчик и пошел служить.
АРМЕЙСКАЯ ЖИЗНЬ
Службу он начал рядовым на том же самом посту, что и его отец. К тому времени старый Адомо вышел на пенсию, и как только сын Ж.П.А. был устроен в ряды цветасто-хаккастых американских мальчиков, уехал на свою родину в Италию. Туда же была конвоирована (в виду несогласия с этим решением) и мамаша рядового Ж.П. Адомо, Ни Коль Адомо, дочь индейского вождя экскимоского замеса, что в переводе звучит как «не долго бабочка летала, коль осень на хвосте собаки…». Доверяя сыну этот пост, отец прослезился и ничего не смог сказать, только крякал, как гагара, улетающая в дальние теплые края. Оставленный на боевом посту Ж.П.А. стал получать полный боевой комплект армейских «Пи» (*пи — это неуставные армейские игрища по перекатыванию старшим по званию яиц младшего по званию. — прим. автора). «Пи» летели от ветеранов службы, служивших еще под началом старика Адомо. Видимо, они помнили полученные «Пи» от того Адомо и отдавали их этому — преемственность армейских «Пи». Ж.П.А. очень страдал, получая «Пи», и уже готовился сверлить дырку в башке, чтобы сквозняк выдул жалость к себе и переполнявшее его чувство несправедливого устройства армейских «Пи», как вдруг начальство наградило их часть билетом в городскую библиотеку, где должен был выступать ансамбль песни и пляски, приехавший из России, под названием «Березка». Такие концерты не вызывали ажиотаж среди армейского состава американских частей береговой охраны, и билетом наградили Ж.П.А. Этот культпоход перевернул его жизнь.
РОССИЯ — ДАЛЕКАЯ И БЛИЗКАЯ
Что может перевернуть солдатскую жизнь? Разумеется, вы настоящий читатель и, конечно, догадываетесь, что это может быть только ЛЮБОВЬ! Но это не была любовь к какой-то дрыгающей ножкой веточке ветвеобильного танцевального коллектива «Березка», а это всепоглощающее чувство трепета, слюноотделения, дрожание копчика и невинное чувство счастья, озарением вошедшее в жизнь американского рядового, было обращено к русскому инструменту, именуемому в России — БА-ЛА-ЛАЙКА. Ее звуки, трели, брели так проникли в сердце Ж. Адомо, что он стал тайным поклонником этого народного русского музыкального инструмента. Он решил, что если звуки БАЛАЛАЙКИ так действуют на его душевное состояние, то, наверное, корни этого чувства надо искать в родословной. В него вцепилась странная мысль, что, может, его папа не итало-американец Адомо, а русский моряк, ведь подбирали же береговые аляскинские сторожевые корабли тонущие русские лодки, где находились русские рыбаки. Наверное, один из них и встречался с его мамочкой, которая когда-то работала в армейском госпитале. «Значит Россия, Советский Союз (а события, описанные на этих страницах, происходили еще в то время, когда Советский Союз и Россия означали одно и то же), значит эта неведомая страна, как в газетах пишут «территория зла» — это моя РОДИНА!» — укрывшись от лишних глаз, так тайно думал американский рядовой. Эта странная мысль (а многое имеет начало от странных мыслей) и стала точкой отсчета перерождения рядового американского солдата береговой службы охраны Жана Поля Адомо в простого русского парня, пока еще не имевшего ни имени, ни фамилии.
Ж.П.А. перестал замечать ежедневные Пи, все его сознание было обращено к России. Он стал собирать матрешки, открытки с видами Москвы и С.-Петербурга (почему-то, в основном, это были дореволюционные открытки), в отдельную папочку стал складывать вырезки из газет, журналов, где было упоминание о России, Советском Союзе. Поступил на курсы русского языка, выписал из Москвы, по международной почте, балалайку и самоучитель игры на этом древнем русском народном инструменте. Так жизнь безропотного получателя Пи наполнилось смыслом: поиском своего не зеркального отражения или личностно переживаемого восприятия «медвежьего угла», где аккорды балалайки стали кодами, открывающими дверь в Россию.
После полугода ожидания ему, наконец, пришла посылка из далекой, но уже сроднившейся России, в которой находилась, как писали во всех текстах, посвященных балалайке, — «душа России». Кроме балалайки в посылке была целая кипа советских газет. Их было так много, что можно подумать, будто это была подшивка всех изданий начиная с 1917 года. Ж.П.А. понес советскую прессу учителю русского языка, «товарищу (как он себя называл) Петрову», американскому коммунисту, работающему учителем на курсах русского языка армейской библиотеки частей береговой охраны. По ним он вместе с учителем «таварыш Пэтроуфф» стал изучать русский язык. Как впоследствии он смог перевести, это были газеты «Правда», «Известия», «Гудок» в годичной подшивке. А если учесть, что издавались эти газеты каждый день, то легко понять, что присланного количества этих газет с лихвой хватило на начальный курс изучения русского языка и политбеседы с «тов. Петровым». Ж.П.А. нравились задушевные беседы с учителем, ему легко давался русский язык, через год он уже самостоятельно читал советские газеты, из которых много узнал о достижениях и успехах Советского Союза. А самое главное, он, до дыр истерев самоучитель и беззастенчиво облапав балалайку, так научился на ней играть, что послушать его рулады прибегали не только местные аляскинские сытые дворняжки, но и заезжали с дальних оленьих пастбищ коренные аляскинские жители — эскимосы. Они любили, сидя на полу в комнате, пить чай из самовара (подарок учителя Петрова) вприкуску с комковым сахаром, подарок неизвестного русского, вложившего между газет советский деликатес. Такое чаепитие Ж.П.А., по настоятельному совету «тов. Петрова», устраивал перед каждым концертом. И благодарные эскимосские слушатели с жаром (после выпитого самовара чая) хлопали по окончании балалаечного концерта.
Через два года интенсивных занятий русским языком и игры на балалайке «товарищ Петров» открыл сержанту (к тому времени Ж.П.А. уже дослужился до сержанта) страшную тайну, которая состояла в том, что он, Адомо, уже готов и может стать русским агентом на Аляске. Если Ж. Адомо будет согласен поступить на службу в советские компетентные органы, то он, «товарищ Петров», научит Ж.П.А. такому балалаечному перебору, который поставит его в ряд лучших балалаечных агентов. И что балалайка — это не музыкальный, а агентурный, шпионский инструмент, разработанный еще в секретных службах царской России и используемый по сей день, поскольку кроме разной секретной информации звуки балалайки передают что-то большее, что не поддается расшифровке никаких дешифровальщиков.
«А что, блин, — подумал Жан П.А., — это же здорово — служить России наперевес с балалайкой!» и сказал: «ОК, мой товарищ генерал Пьетрофф, показывай свой волшебный финт со струнами!».
И товарищ библиотекарь показал свой секретно-коронный удар по струнам балалайки, с помощью которого Ж. Поль А. должен передавать секретную информацию в Москву, а сам исчез. С тех пор жители американского аляскинского гарнизона береговой охраны стали слышать по вечерним четвергам страдальчески жалостливую игру на русском народном инструменте. И говорили друг другу: «До чего же доводит однобокая страсть, аж слезы накатываются». И многие в душе жалели бедного Ж.П.А. и с непониманием относились к его увлечению Россией. И все слушающие и жалеющие даже не предполагали, что в Москву, на Лубянку летит звуковая депеша, содержащая децибельное количество секретной информации.
КОЛДОБИНЫ АРМЕЙСКОЙ ЖИЗНИ Ж.П.А.
Увлечение сержанта Жана Поля Адомо как балалайкой, так и Россией было замечено разведывательным управлением береговой охраны. Он был приглашен для беседы, где ему было предложено, ввиду его великих познаний о России, перейти в разведуправление с повышением звания и надбавкой сухого пайка. Ж.П.А. не раздумывая, боясь, что узнают о его секретном аккорде, согласился. С тех пор он стал служить в двух тайных ведомствах одновременно.
И началось его активное становление в семействе изучающих семьи, которые «счастливы и несчастливы одинаково по-своему». Он стал одним из тех, кто ловил «шило в заднице» других и за это получал деньги и в кассе американо-аляскинской разведки, и в кассе «мурманских котиков СССР» (разведка северных частей войск СССР), где он отвечал за становление кошачьих повадок во всей мурманской прибрежной зоне. Служил он исправно и честно и был отмечен в послужном списке орденами «За честное служение Родине» как в Америке, так и в СССР. А также его наградили медалями «За зоркий глаз», «За чуткий слух», «За когтистую лапу», «За лучшего Невидимого сотрудника», «За глубокий сон в тылу врага» и знаком отличия «Льстивый отпор» третьей степени. Все эти медали и ордена он любил носить на изнанке трусов, там, где шов разделяет ягодицы на правую и левую. Так он и носил на правой изнаночной части трусов советские ордена и медали, а на левой ордена и медали, выданные Госдепартаментом Соединенных Штатов Америки. И ему было приятно мерное постукивание, пошлепывание медалек по разгоряченной коже ягодиц. Он ощущал себя непорочной лесбиянкой, вот оно — единение правого и левого, востока и запада, севера и юга, добра и зла, и где, на одной жопе — словом, великий разведчик!
И в этот период его жизни, когда он ощутил себя центром центробежных сил, в России его наградили званием «Полковник Васин». Этим званием награждались агенты, которых принимали в члены узкого круга отдела «БГ», что расшифровывается как «Братья Горы».
Вечером того дня, когда ему голубиной почтой сообщили об этом событии, он, сидя в компьютерном центре аляскинского отделения Центрального разведывательного управления и с прилежанием нацеливая американские ракеты на звезды Московского кремля, прослезился, достал из недр компьютерной машины припасенную бутылочку русской водки «Столичная», корочку черного хлеба и «причастился» по русскому обычаю. С тех пор он стал звать себя «Полковник Васин».
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ «ПОЛКОВНИКА ВАСИНА» В СОБСТВЕННОМ ТЫЛУ
Майор американской армии (к тому времени на Родине он уже был майором) Жоп Пол Адомо был трудоголиком, как все американцы, и уходил с работы с первым звонком, возвещавшим конец рабочего дня. А дома под кроватью, где у него был тайный компьютер, он по e-mail посылал секретную почту по адресу: KGB@mail.ru. И бывало, так засиживался допоздна во всемирной паутине, бродя по порносайтам, что утром приходил на работу с красными глазами.
За глаза, за красные глаза его стали называть «Red Жоп Адомо», что в переводе на русский язык звучит как «Красная задница». Когда он слышал, как за спиной его называют сослуживцы, ему казалось, что он уже раскрыт. И у него возникло желание бежать в туалет и достать из-за бачка спрятанную секретную желтую подводную лодку и в ней по каналам всемирной канализации добраться до московского туалета — приемника провалившихся агентов. Но сила воли, помноженная на кулак в заднице, крепко держала эмоции страха в границах раскованной улыбки. И майор Ж.П.А. ходил, сверкая окружающим примерной американской улыбкой. Все думали: «вот он, наш будущий генерал, образец американской армии, и мы за ним и в огонь, и в воду, и в любую задницу без мыла залезем!».
Хотя такое задание каждый спецслужащий отделения «ненормативной добычи секретной информации» проходил, сдавая первый уровень степени «ЖО». Но это задание проходили с мылом, и выглядело оно так.
На спецполигоне были расставлены муляжи задниц по степени важности, куда должен был пролезть будущий агент, чтобы расти по служебной лесенке любой организации любой страны мира.
Первая важность соответствовала 1-му уровню адаптации агента внедрения на территории «Х». Это самая трудная часть внедрения, т.к. на ней надо было определить типы задниц: влиятельные задницы, задницы конкурентов, задницы завистников, задницы болванов, дураков, умников, бездельников, проходимцев и т.д., и т.п., всего около 100 разновидностей. Это были разнокалиберные задницы: женские, мужские, лесбиянок, голубых, традиционной ориентации по частям света, большие, маленькие, средние, квадратные, вытянутые, поджарые, обвислые, кругленькие, упругие, сметанные, волосатые, гладенькие, подпрыгивающие при ходьбе, пукающие средне и очень часто и, конечно, все задницы какающие. И на этом этапе надо было адаптироваться и привыкнуть к запаху какашек, даже полюбить этот запах, словно сыр «рокфор» или тухлую рыбу, ведь есть же гурманы, любящие тухлую рыбу. Без любви к какашкам вообще не может быть специалиста по выуживанию информации из чужих задниц. Конечно, это только глупый салага, начинающий осваивать спецкурс первого уровня степени «ЖО», вылезет из жопы весь в говне, а специалист и в любую жопу пролезет и вылезет сухим, только с легким душком говна и в пене от мыла.
Вторая важность была облегчена тем, что жопы этого уровня — начальствующие жопы, жопы влияния, и все они как один трахнутые с разношенной дыркой. Среди них немало любителей, что бы кто-нибудь залез к ним в жопу. Правда, здесь уже существовали тарифы. Хочешь пролезть через жопу в другую, на высшем уровне — плати!
Этот курс жопоныряния служащие центрального разведывательного управления госдепартамента внешней разведки Соединенных Штатов Америки американо-аляскинского отдела поголовно проходили все и с большим энтузиазмом и любовью, а Жоп Адомо ставил им зачеты.
НАПРЯГ
Но жизнь в тылу, хоть Жоп и был у себя на Родине, проходила в тревоге. Боязнь разоблачения повергла Жоп-Васина в депрессивное уныние, которое с годами становилось все продолжительней и глубже. И даже психолог, который по штату, в соответствии с его должностью, был назначен верховным разведчиком США «Робертом голубые яйца», говорил:
- «Полковник Васин» (он называл его уже не иначе как «полковник Васин», т.к. знал всю тайную жизнь Пол Жоп Адомо, рассказанную на сеансах «вытряхивания нижнего белья»),
еще два года вашего раздвоения, и два ваших облика обретут две человеческие материи. И будет полжопы Адомо и полжопы Васина, а так жить вы не сможете, не может быть пол одного человека. Я вам как специалист-психолог советую — определяйтесь окончательно в Васина, выходите на пенсию и езжайте в Москву. Ведь, как вы говорили на сеансах, у вас в Подмосковье выделена дачка с 6 сотками земли на болоте. Вот там и осуществите свою мечту — игру на балалайке с распеванием матерных частушек.
И будете жить припеваючи, распеваюче, как сыч на болоте!
Но, Адомо-Васин не мог решиться, он тянул с этим решением. И что держало Ж.П.Адомо-Васина в Америке?
Ничего!
Ни штамп на яйцах (made in USA), который уже был еле виден сквозь дремучие дебри густых волос, ни любовь к «Макдональдсу», ни ковбои с индейцами, их разборки его не интересовали, и ему было безразлично, кто там в резервации — ковбои, их лошади или коровы в перьях, а фильм про лимонадного Джо ему надоел еще тогда, когда он еще и не родился, ни небоскребы, ведь в этих каменных джунглях завелось много тараканов и их стали травить газом, ни американский флаг, как усиженная мухами тряпка, ни американский порядок с его ясными до абсурдности законами, ни американский доллар с его манией величия, ни толстые спортивные американки, ведь он был худой и коренастый, как шахтер с Донбасса, ни то ни другое, ни пятое, ни десятое.
Россию же он чувствовал пяткой и коленом, любил всеми волосами и воспринимал как милую большую мировую задницу, о размерах которой еще сказал (а может, и не сказал) великий русский писатель Гоголь: «не всякая муха долетит до Урала не обосравшись». И это расстояние «от» и «до» казалось ему таким снежным и бескрайним, что аж дух захватывало от невозможности понять эту гениальную мысль гениального писателя Гоголя. Россию он воспринимал как неизбежность, как человек, встречающий свою старость.
Жан-Поль Адамо страдал! Страдал от внутренних конфликтов: от стремления в «балалаечную Русь», от страха разоблачения, от грязи под ногтями из-за ковыряния в ушах, от безразличия ко всему американскому, японскому, шведскому, итальянскому, немецкому, французскому, бельгийскому, турецкому, болгарскому и х… знает еще к чему, но Ж.П.А. говорил себе: «терпи, терпи Ж О П А…» — и терпел! Терпел жизнь двух имен, двух целей. Солнце и луна сменяли друг друга, а Вася-Жоп жил жизнью двух половинок, одновременно устраивая заговоры против тех, кого и защищал. Трудная жизнь двойного агента! Одно страдание …
ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ЖОП-ВАСИ-ПОЛ ИЛИ ВВП (ВАСИНА ВАЛЕНТИНА ПАПЕРНОГО)
В минуты отчаяния Вася-Поп-Пол-Жоп вспоминал о жене. У каждого американского разведчика обязательно есть дом, собака или жена. Была жена и у Адамо. Половинка американской семьи встретилась с ним, когда он был на пути из общепознавательно-образовательного заведения в армейские казармы. Семью Ж.П.Адамо воспринимал как козлиный бег по горам: вверх, вниз, в стороны — лишь бы охотник не выстрелил в зад! Так и беги, кувыркаясь от даты свадебных поздравлений.
Нашел он свою будущую жену в кустах в праздничный вечер окончания школы (high school). Она была в белом платье, правда, к тому моменту, как он ее нашел, платье было уже не белое, а все в блевотине, ведь она сидела на земле, расставив ноги, и блевала себе в подол — подружки постарались успокоить сексуально озабоченную одноклассницу, напоив колой с бурбоном. Таким образом они хотели убрать ее из активно претендующих на их «пупсиков» — мальчиков-выпускников, которым была уже отведена определенная роль в выпускном спектакле. Мери Пит, так была записана в реестре присутствующих девочка, в белом платье пришедшая на выпускной бал одна, встретившись с подружками, заявила, что «трахнет» их мальчиков одного за другим, хотя понятия не имела, как это «трахнуть» мальчиков, да и не хотела такого говорить, но насмешливый взгляд подружек, обвившихся вокруг их розовощёких юнцов, не мог оставить им ни одного шанса, чтобы не услышать то, что она сказала. И произошло то, что произошло. Мери Пит, очкастая толстушка, сидела на траве и в плывущем сознании раненого осьминога решала: то ли ей уползти в кусты и там мирно выспаться, то ли ей снять это чудесное платье и в образе ночной звезды, в сиянии темноты и страсти, обрушиться на тех, кто так подло с ней поступил, то ли ей… В этот момент ее и встретил Жан Поль. Она ему в свете луны показалась маленькой девочкой, играющей в песочнице. У Мери Пит была такая беззащитная улыбка, что юный Поль подошел к ней, встал на колено и поцеловал в лобик. Очнулся он на второй день после свадьбы, когда их как молодоженов отправили в соседний город в гостиницу провести 3 медовых дня. Перед ним стояла счастливая Пи(т) и щебетала, как она счастлива выбору ЖэПэА: ведь она давно засматривалась на него и мечтала, чтобы он подошел к ней и заговорил. И о-о, счастье, это свершилось! Теперь они муж и жена!
— Жизнь они устроят таким образом, — ворковала Пи(т). — Поль Жан пойдет служить по стопам отца, а она поступит в университет западного штата, где будет учиться 5-ти уровням степеней счастливой американской домохозяйки. А их расставание на 10 лет (4 года в университете + 4 года стажировки + 2 года оттачивания мастерства), это только укрепление их счастливой жизни в будущем.
С этими словами она упорхнула, словно осенняя стрекоза, на 10 лет активной учебы и практики, с желанием стать идеальной американской женой идеального американского солдата (который станет генералом, как она надеется!).
А юный Ж.П.А. стал на посту службы охраны воинской части, где служил его отец, но об этом начальном пути юного солдата мы все уже наслышаны.
Прошло 10 лет. Юный солдат Ж.П.А. уже стал полковником (в обоих разведывательных ведомостях) и был на хорошем счету у начальства, и благосклонно воспринимался сослуживцами, любим эскимосскими рыбаками и оленеводами, активно вел двойную жизнь примерного разведчика и время от времени вспоминал, что у него есть женушка, девочка Мери Пи…ит. Хотя он уже с содроганием думал, а вдруг она появится и что… куда мне деть балалайку? Хорошо о ней только вспоминать и думать, что жена есть, но ее и нет … а тяга к России уже окуклилась купленным разведцентром СССР билетом в одну сторону. Он долго ждал, когда это произойдет, это ожидание с зажатым в кулаке желанием отмечалось каждым годом в уголках глаз стайкой мелких бороздочек, морщинок — годичными кольцами человеческого лица. Шифровальщики шифровального центра, конечно, смогли бы расшифровать тайнопись морщинок одним словом, но пока им никто не ставил такой цели. И вот, билет в Moscow с открытой датой уже доставлен ему курьерской службой, и от него зависит, какое число отъезда он в него впишет!
УГАР — СОН — ЯВЬ Ж.П.А.
Во время своего дежурства — спутниковой слежки за женами высших партийных работников коммунистической партии Советского Союза (а происходило это 14 мая 1989 года) Жан Адамо так устал расставлять флажки на карте Москвы, пути передвижения высших жен СССР от одного спецраспределителя, до другого, от одной спецдачи до другой, что решил присесть в углу своего рабочего кабинета, прикрыть глаза и немного отдохнуть. Последнее время Адамо—Васин сердечно переживал за Советский Союз, там происходили перемены, инициированные Горбачевым. Их уже окрестили как «Горби-тайм» и пророчили кардинальные изменения. Не успел А.В. закрыть глаза, как дверь его кабинета приоткрылась, и он увидел вначале усы, а потом улыбку.
— А «усатый Микки», — сказал Пол Адамо — Пол Васин. — Заходи, мультяшный герой!
— Я-то хоть и мультяшный, но герой, — засмеялся «усатый Микки». — А ты зачем так вырядился? Неужели тебе уже доложили, кого я к тебе веду?
А.В. ничего не понимая, подошел к зеркалу, на него смотрел вроде бы тот же пол А., пол В., но одет он был в красную косоворотку, синие шаровары, на ногах лапти, а за веревочным поясом серп и молоток. А.В. екнул, когда и зачем он так оделся, но не подал виду, а сказал: «это же для вас, я вас ждал, заходите!». Из-за спины Микки появился странный субъект в клетчатом пиджаке, узких брюках, темных очках, ботинках на толстой подошве и в галстуке, на котором была вышита Статуя Свободы. А.В. подумал: «Что за странная пародия на музыкальный хлам под клеймом “Элвис Прейсли”» и «чубчик тот же закрутил» — отметил Адамо В.
— Знакомься, — пропищал усатый М., — к нам гость из самого Советского Союза. В СССР начался «Горби-тайм», идут большие перемены, открываются двери разных чуланов, период гласности, и к нам по обмену прибыл «полковник Элвис», любитель джаза, блюза и всякой этой музыкальной дребедени, которая надоела еще в детстве. Наше начальство, — продолжал Микки, — отметило твою увлеченность балалайкой и всем русским и решило тебя обменять… то есть послать тебя на русские три буквы, на время, отведенное по обмену, и чтобы ты прояснил, осветил нашему отделу, что же это за «Горби-тайм»!
В голове пол-Адамо торжественно закричал пол-Васин:
— Урра-а! Домой-й!
Пол-Адомо на него зашипел:
— Тише, русский дуралей, — а если это проверка!
— Нет, это не проверка, — сказал Васин, — это наша поездка домой, вот бухнем, капусткой квашенной закусим! Ха! Расслабься, Адамо, и приглашай этого кривляку «Прейсли» к себе на балалаечный концерт, потолкуем с ним, пусть расскажет, что мы увидим в тОперешней России. Мы, — продолжал внутри Адамо Васин, — знаем с тобой Россию дореволюционную, по открыткам и старым журналам, знаем Советскую Россию по работе с ней, против и на нее, а что сейчас грядет, надо почувствовать своей жопой! Жми руку чубастому русскому Прейсли!
Пол Адомо — пол Васин заулыбался, показал свои белоснежные зубы и протянул руку:
— Очень рад встрече! Какой у вас симпатичный вид, это вы для конспирации или это ваше мурло-нутро проявляется, полковник «Прейсли»?
— А вы в перестроечный образ входите перед поездкой к нам? — намекая на наряд Адомо, парировал «Прейсли».
— Нет, это полковник Васин чудачит, — смущенно ответил пол Адомо.
— Ладно вам, — встрял Микки, — бросьте свои разведческие прощупывания, вы же перерожденцы-отщепенцы, — засмеялся ушастый мультигерой. — Приглашай Прейсли на свой вечерний балалаечный свинг, пусть утрется слезами. Раскрой перед ним все горизонты его России!
Адомо поправил серп и молот у себя за поясом и сказал:
— Конечно, конечно, жду вас вечером у себя на домашнем балалаечном концерте, будут мои эскимосские друзья оленеводы.
— Меня увольте, — пискнул Микки, — у меня вечером очередные забеги с гребаным котом, а вам нужно провести первый обмен опытом!
Наступил вечер. Пол Адомо — пол Васин сидел в обнимку с балалайкой, в той же красной косоворотке, с теми же серпом и молотом за поясом, только без лаптей, а босиком (это подражание одному великому русскому писателю, который всегда и везде ходил босиком, так о нем искренне думал пол А. — пол В.). Первая часть их встречи с полковником «Прейсли» уже прошла, они выпили виски, водки, затем еще виски, водки, потом «Прейсли» отказался от водки, пил только виски, а п.А.—п.В. только водку.
Пол Адамо с Васиным уже узнали, что «полковник Прейсли», он же пол главного редактора перестроечного журнала пол-Карточич в детстве играл в ковбоев, гнал воображаемых индейцев в резервацию, бил соседских негров — младших мальчишек во дворе, менял на Красной площади у приезжих туристов советские значки на жвачку, в студенческие годы фарцевал (скрыто торговал, не платя налоги) джинсами, пластинками и всем иностранным, чего не было в Советском Союзе, но к чему стремилась душа сына инженера и внука революционера. Они поняли друг друга с первых рукопожатий, сигналы неудовлетворенности и измены, вроде бы одинаковой частоты, вроде бы братья по положению и половинчатости бытия, но у них сразу же проявилась неприязнь друг к другу. Для п.А.—п.В., этот дерганый клетчатый пиджак с чубом был какой-то алчный. «Мерить свою жизнь джинсами, удобствами и жвачкой — это пошло», — думал пол Адомо, а пол Васин только кряхтел. Полковник Прейсли — пол Карточич думал же о п.А.-п.В., что этот в красной рубахе, подпоясанный веревкой и серпом с молотом за поясом какой-то ряженный. «Что он знает о России, журнальчиков начитался, кретин…»
Но тут заиграла балалайка. Первые удары по струнам заставили п.Прейсли — п.Карточича зажмуриться, спрятать голову в плечи, но потом начались такие нежные переборы, что его плечи распрямились, грудь наполнилась чудными звуками, темп стал убыстряться, а ноги сами притопывать и приплясывать. И вот он уже посередине комнаты вприсядку размахивает руками. Полковник Прейсли — п.Карточич вытаращил глаза. «Что со мной происходит?» — смог отчаянно выдохнуть он между приседаниями. А п.А.-п.Васин хохотал и наяривал на балалайке. Ему было весело и озорно, он открыл новое тайное воздействие балалаечных звуков на людей, на русских, потому что на американцев такого воздействия не было, отметил про себя п.А.-п.В. «У русских открывается какой-то шлюз в подсознании, и их тело произвольно начинает выдавать движения каких-то ритуальных танцев», — рассуждал п.А.-п.В. Он решил сменить ритм, перейти на более протяжные и высокие звуки, и, о чудо, п.Прейсли — п.Карточич упал грудью на стол, обхватил голову и зарыдал. Пол А.-п.В. успокоил балалайку, медленно стал гладить по струнам. Звуки успокоились и нежно стали обволакивать и ослаблять сознание. Прейсли-Картотич заулыбался и откинулся в кресле, запрокинув голову.
— Ну ты даешь! — выдохнул он. — В студенческие годы я знал одного фарцовщика, фаната «Битлз», по кличке «Фрося», который ногами исполнял на балалайке гимн Советского Союза, но больше я этого инструмента не слышал. А это … это… — он больше не мог говорить, закрыл глаза и ровно задышал.
Пол Адамо — пол Васин улыбался. Ему было радостно, что в руках у него чудо, не инструмент с тремя струнами, а РУССКОЕ ЧУДО — БАЛ-ЛА-ЛАЙКА! Он мурлыкал про себя: бал-ла, бал-ла, ла-ла, у него в руках живой организм, у которого есть тело, кожа, который отвечает тебе на твои мысли, который тебе многое рассказывает и может перевести твои мысли в специфические звуковые фразы, от которых у слушателей происходит катарсис.
«Не удивительно, что балалайка зачислена на службу в КГБ», — сверкнула мысль в подсознании.
… А в Советской России шифровальщики и пеленгаторы из отдела тайной связи, уловив знакомые звуки балалайки под номером «агент БВ 201», сели расшифровывать, но ничего не могли понять, только по обыкновению прослезились. Расшифровать и понять, что хочет сказать полковник Васин, у них долго не получалось, только в конце звукового потока разобрали «…скоро вылетаю со стаей гагарок обменом…» и замолчал.
Очнувшись п.Прейсли — п.Карточич потянулся к рюмке.
— Налей, ряженный! Ты кто?
Крякнув, он выпил полную рюмку водки, залез во внутренний карман пиджака, достал граненый стакан.
— Не зря захватил с собой! — С дрожанием в голосе промямлил он, наливая полный стакан водки, и залпом выпил его. — Ты что со мной творишь, лапотник! Зачем мне эта русская хрень, эта дохлая экзотика, балалайка!
— Балалайка живая! Вон как она тебя!
— Это же смешно, березки, матрешки, свистульки! Джаз — это музыка! Это культура! Ты что — не американец? Ты кто? Из бывших? Так мы с 17 года нашей революцией, нашим серпом косили ваши ряженые обычаи, хороводы, свирели и балалайки, а молотом забили крестьянско-казацкую вольницу в колхозы. Может, ты еще и верующий? Нет ваших соплей о Россее! Сейчас ХХ век, и у нас началась ПЕ-РЕ-СТРОЙ-КА! Мы осознаем узость коммунистического тоталитаризма, сбрасываем эти оковы и формируем свободного человека, раскрываем объятия великой Америке! Я с детства любил все западное, всякие жвачки, джинсы, Битлз, фарцевал в институте, скрываясь, а ты мне балалайкой в уши! Я вот приехал опыт перенять, как любить Америку! А ты меня назад, мордой в балалайку, в пляски вприсядку! Ты кто, что за зверь?
— Я полковник Васин, — ответил полковник Васин с пол Адамо.
— Так ты из наших, доперестроечных, — сразу обмяк п.Прейсли — п.Картотич. Глаза его заморгали, в них появились слезы…
— Ха! Ха! Ха! Ты что — обосрался, любитель запада! Не бойся! Я хоть и Васин, но в России ни разу не был, явных корней там не имею и в «перестройке» ни бум-бум. Понимаешь, мне балалайка нравится! Не знаю почему, ну такой драйв от нее! И через нее я во все русское стал въезжать. Почему тебе балалайка не нравится, ты ее вроде бы ненавидишь? И Россию не любишь?
— Послушай, я Россию люблю, но ту, которую мы, а нас очень много там таких, хотим построить. Ту, в которой не будет главенствовать направляющая и подавляющая… ту, в которой будет свободная воля, не будет страха и рынок определит все! Перестройку мы и горбатим!
— Что-то подобное я уже читал в коллекционных листовках за 17 год! И говоришь, вас там много таких, горбатчиков? Тогда дела в Советской России плохи! А балалайку-то почему не любишь?
— Да насрать мне на твою балалайку! Она как сучок в заднице! С ней все куда-то в сторону, вон, вприсядку начинаешь скакать.
— Да, это весело, в галстуке со Статуей Свободы и вприсядку! Ха-ха-ха! Ты что, не понимаешь? Это же сердце России. От звуков балалайки дремлющий Русский Ген просыпается! Его, если у тебя чуть-чуть осталось, этого гена, стоит его разбудить звуками балалайки, так он пожрет все твое тело и вприсядку тебя пустит.
— Вот этого-то я и страшусь! — завопил Прейсли-Картотич. — Ген! Не рассказывай никому! А почему тебя Васин зовут?
— А почему тебя Прейсли? Не будем об этом. Давай еще выпьем, и я буду готовиться на обмен. Перестройка, говоришь! Без балалайки! ЖО-ПА!
ТАЙМ ГОРБАТОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ
Полковник Васин шел по темным улицам Москвы, озираясь, с поднятым воротником, пол-Адамо сидел лягушкой у него во внутреннем кармане пиджака, ни смея даже пискнуть или квакнуть, а не то чтобы произнести хоть слово возражения. Полковник Васин уже несколько дней находился в Москве по обмену вроде бы неизменных ценностей. Его встретили и официально, и тайно. На официальном уровне их представлял Пол Адамо как представитель разведывательного бюро США. Встреча была с букетом цветов. Молодая женского рода сотрудница отдела обмена информаторов разведывательного центра СССР преподнесла ему «хлеб-соль» и долго водила по кабинетам, рассказывая об истории становления разведки в Советской России (СССР). Кабинеты были пустые. Адамо не встретил ни одного сотрудника.
— А где ваши сотрудники? — спросил он у очаровательных голубых глаз поверх мундира с погонами.
— А перестройка, все разлетелись по обмену, — усмехнулись голубые глаза.
— Возьмите билеты в «Большой театр» на «Лебединое озеро» и погуляйте по Москве, вкусите нашу перестройку. Мы с вами еще встретимся, — заключили глаза.
Пока Адамо водили на официальном уровне по кабинетам, Полковник Васин был принят неофициально своим начальником. Они встретились у начальника на даче. Напарившись в его бане, разомлев от выпитого самогона, Васин услышал:
— Мой тебе совет, сиди тихо в этих Штатах, живи, как жил! А если хочешь перебраться сюда, то знай, это уже не Советская Россия, а что, я сам не знаю, и что будет — тем более! Здесь тебе придется «крышевать», стрелять, «мыть деньги», прятать деньги, есть деньги, срать деньгами, бегать за деньгами…
— А балалайка?
— Забудь!..
«Расклад странный», — подумал п. Васин и сказал:
— Я же по обмену, время еще есть, надо оглядеться!
…Полковник Васин шел по темным улицам Москвы, озираясь, с поднятым воротником. Он уже не помнил, сколько дней, месяцев, а может, уже и лет кружил по Москве, Ленинграду-Петербургу, малым и большим городам России, а для него это все как один день. Играл на балалайке на вокзалах среди странно улыбающихся бомжей, среди бастующих шахтеров, среди разношерстных торговцев на рынках, среди шумно спорящих, кучкующихся вокруг странных теток, интеллигентов, среди чиновников с отсутствующим взглядом разных уровней, среди постоянно что-то доказывающих депутатов, просто на улице прохожим, энергичным молодым людям, называющим себя бизнесменами новой России — и все они от звуков балалайки начинали яростно плясать, в каком-то угаре выделывали кренделя с приседаниями. Дело даже доходило до того, что кто-то падал в обморок, но когда балалайка умолкала, они все начинали его материть и гнать! Некоторые даже пытались вырвать из его рук балалайку и разбить ее, кричали, чтобы он больше на их глаза не показывался, а то, как один рыжий выразился, «закопаем вместе с этой балалайкой!».
…Полковник Васин шел по темным улицам Москвы с балалайкой наперевес и думал: что происходит со страной, сейчас ее называют не Советская, а просто Россия, что происходит с Россией?! Все спорят, кричат, доказывают, перестраиваются, хотят денег! О, деньги! Сейчас это все…
— Вы хотите, чтобы я вам сыграл на балалайке?
— А сколько заплатишь?
— Сколько тебе заплатить, чтобы ты не крутился здесь с этой балалайкой?
Они, вроде бы, не хотят заглянуть в себя. Бегут от звуков своего сердца, словно балалаечный ген мешает им жить. Как они не понимают, в этом их уникальность, в этом их ценность!
…Свои докладные записки в центр анализа разведуправления отдела формирования общественного мнения свободных граждан Соединенных Штатов Америки Пол Адамо с полковником Васиным отправляли регулярно. В них они описывали происходящие события документально и всегда прилагали как обобщающий эмоциональный материал записи концертов, которые устраивал полковник Васин.
До Адамо с Васиным дошла информация, что на прослушивание их отчетов собирается все разведывательное руководство с женами. Даже из Белого Дома просили переслать им эти записи. Мужчины приходят на прослушивание не в мундирах, а в черных костюмах, дамы в вечерних платьях и фамильных украшениях. Все чинно слушают балалаечные отчеты, а затем чинно разъезжаются по своим домам.
Почему, напрягался головой Васин, зачем им-то это понадобилось? Похоже, они употребляют эти звуки как эликсир, как чудодейственное лекарство, по каплям, без лишних движений, боясь расплескать его чудодейственную силу, его земную, не отравленную всякими пестицидами с философскими удобрениями мощь. И принимают звуки-лекарство, сознавая его ценность, готовясь к процедурам-прослушиваниям по наивысшему разряду. Аж зубы ломит, крякнул Васин.
…Он шел по темным улицам Москвы, озираясь, с поднятым воротником. Выплыв из каких-то переулков, п.Васин оказался перед Курским вокзалом. Неоновые буквы зазывали к себе. Одна из букв подмигнула и прокричала ему через площадь:
— Скоро электричка на «Петушки» …
— Нет-нет, — улыбнулся Васин, — я с балалайкой! «Хотя, — подумал он, — отправлюсь-ка я в какую-нибудь глухомань, но не электричкой, а поездом дальнего следования». Он подошел к расписанию и стал изучать маршруты…
…Сколько прошло времени, долго ли он стоял, изучая конечные пункты прибытия, что он выбрал, как купил билеты, как сел в поезд и долго ли ехал — все это у него прошло, как в тумане. Им как будто кто-то руководил.
— Балалайка ведет, — решил он и подчинился этой воле. Ночью он вышел на глухой станции. Было несколько покосившихся домиков. Он прошел их, оказался в поле и шел всю ночь среди высокой травы, по наитию, по заросшей дороге. Осень набирала только силы, было еще не слякотно, можно было идти, и дорога привела его к деревне. Деревня оказалась заброшенной, полуразвалившиеся, заросшие дома чернели оконными проемами, словно говоря: что ты сюда приперся, полковник? Что ты здесь забыл? Мы сами все о себе забыли…
Васин побродил между домами и вышел на пригорок. На вершине стоял полуразвалившийся храм. Небо уже совсем посветлело, облака расчертили его серо-сиреневыми полосками с золотыми вкраплениями от восходящего солнца. Храм вырисовывался лиловым силуэтом на этом фоне. От восходящего солнца на кресте и остатках кровли на куполах появились золотистые зайчики. Васин Валентин Паперный поднялся по ступенькам, двери были открыты, но ВВП не стал входить, сел на ступеньках, расчехлил балалайку, обнял, погладил ее, она теплой волной ответила ему, струны задрожали, он закрыл глаза, провел пальцами по струнам, едва касаясь их, солнечный луч осветил его лицо, и он стал медленно играть. Постепенно звуки набирали силу, удары стали резче, звук звонче. ВВП повеселел, заулыбался, пальцы его забегали по струнам, он стал их пощипывать, ударять по ним, гладить, потом снова ударять, дробью обрушился на них и почувствовал, как струны налились, словно жилы, — в них пульсировала живая сила! Балалайка и он становились одним телом. Звуки разлетелись по всей округе. Он продолжал играть. Адамо окончательно, пóтом исходил из полковника Васина, на носу образовалась большая капля, он машинально смахнул ее, продолжая играть.
Слетевшиеся птицы смотрели с берез и елей на ВВП открыв клювы, слушая его игру. Звуки разлились по всей округе, поднимаясь в небо, над храмом, деревней, полем, лесом… Утро наполнялось сиянием. Начинался новый день.