Продолжение. Третья часть здесь.
Достоевский и женщины? Но о чём тут говорить? Тут мы столкнёмся с проблемой недосказанности и «сожжённых рукописей». Первая супруга воспоминаний не оставила, Аполлинария Суслова уничтожила все, «что её компрометировало», Анна Григорьевна позволила себе сделать то же самое и вымарала соперницу, откуда только могла, в итоге — нам остаётся только гадать…
Ну, погадаем…
Яновский свидетельствует, что во все время знакомства с Фёдором Михайловичем он никогда не слыхал от него, чтоб он был в кого-нибудь влюблён или даже просто любил бы какую-нибудь женщину страстно. «До ссылки Фёдора Михайловича в Сибирь я никогда не видал его даже «шепчущимся», то есть штудирующим и анализирующим характер которой-либо из знакомых нам дам или девиц, что, однако же, по возвращении его в Петербург из Сибири составляло одно из любимых его развлечений …»
В ссылке барон Врангель описывает его первую любовь: «Мария Исаева, дочь директора гимназии в Астрахани, довольно красивая блондинка среднего роста, очень худощавая, натура страстная и экзальтированная. Уже тогда зловещий румянец играл на её бледном лице, и несколько лет спустя чахотка унесла её в могилу. В Фёдоре Михайловиче она приняла горячее участие, приласкала его, не думаю, чтобы глубоко оценила его, скорее — пожалела несчастного, забитого судьбой человека. Возможно, даже привязалась к нему, но влюблена в него ничуть не была. Она знала, что у него падучая болезнь, что у него нужда в средствах крайняя, да и человек он «без будущности», говорила она, Фёдор же Михайлович чувство жалости и сострадания принял за любовь и влюбился в неё со всем пылом молодости». Ну, разумеется, он вскоре понял, что ошибся. В итоге супруги разъехались и жили в разных городах.
Аполлинария Суслова. От неё остался только дневник, всё остальное она сожгла. Однако — и дневника хватает с избытком, чтобы нарисовать себе образ этой женщины. По отзывам и фотографиям, она имела яркую внешность, но сказать, что она отличалась внутренней яркостью — нельзя.
В дневнике — суждения женщины страстной, порывистой и недалёкой, весьма сильно заражённой духом времени: сострадающей всем униженным и оскорблённым, и готовой уничтожить всех, кто недостаточно им сострадает.
Как литературовед, скажу, что истинный прообраз этих отношений надо искать не в «Игроке», но скорее — в позднем романе-осмыслении, в «Братьях Карамазовых». Начало связи мне видится в отношениях Дмитрия Карамазова и Екатерины Верховцевой. Изначально ощутимо нечто, что свело вместе абсолютно разных людей. Насколько нам известно, Достоевский не обращал особого внимания на Суслову, пока она не написала ему любовное письмо и, придя на встречу, не отдалась ему, оказавшись непорочной.
Для Достоевского, как вы понимаете, это было неожиданно — в XIX веке девицы так ещё на каждом шагу не поступали, и это был для него род шока. Дальше мне мерещится сложная духовная коллизия Достоевского: он все ещё связан с нелюбимой и смертельно больной супругой, он — прелюбодей, при этом, как человек порядочный, он считает, что связан и близостью с Сусловой — и этот первый узел проблем усугубляется требованием Сусловой «развестись с чахоточной женой».
Это уже граничит с подлостью и открывает Достоевскому глаза на его юную пассию, он роняет знакомой слова о «чудовищном эгоизме» Сусловой. При этом его, сорокалетнего, безусловно, влечёт к этой привлекательной двадцатитрехлетней женщине. Но в языке XIX века нет чёткого определения его чувств: он считает, что любит Суслову на том основании, что чувствует к ней страстное влечение, но душевно она ему абсолютно чужда и тяжела. Это косвенно подтверждает сама Аполлинария. «Ты вёл себя, как человек серьёзный, занятой, — пишет Суслова Достоевскому, — который не забывает и наслаждаться, напротив, даже, может быть, необходимым считал наслаждаться, на том основании, что какой-то великий доктор или философ утверждал, что нужно пьяным напиться раз в месяц». Так точно ли это была «пылкая страсть»?
Тут стоит проанализировать и Суслову. Что могло привлечь её в немолодом, бедном и больном мужчине? Ничего. Привлекло, стало быть, только имя писателя. Не добившись развода, Суслова уезжает в Париж. Очевидно, что в её душе подлинной любви не было никогда, ибо там она влюбляется в молодого испанца Сальвадора, но тот, быстро наскучив ею, бросает её.
И тут оскорблённой страсти нет предела, Суслова описывает свои чувства так, что человека слабонервного берёт оторопь: «Я опять начинала думать о Сальвадоре, припоминала оскорбление, и чувство негодования подымалось во мне. Знаю, что пока существует этот дом, где я была оскорблена, эта улица, пока этот человек пользуется уважением, любовью, счастьем — я не могу быть покойна; внутреннее чувство говорит мне, что нельзя оставить это безнаказанно. Я была много раз оскорблена теми, кого любила, или теми, кто меня любил, и терпела... но после долгих размышлений я выработала убеждение, что нужно делать все, что находишь нужным. Я не знаю, что я сделаю, верно только то, что сделаю что-то. Я не хочу его убить, потому что это слишком мало. Я отравлю его медленным ядом. Я отниму у него радости, я его унижу...»
Миледи, да и только. Читая это, невольно проникаешься жалостью к Розанову, которому ещё предстояло стать жертвой этой женщины.
Но продолжим. Сразу по приезде в Париж Достоевский узнает о романе Сусловой. Вот что она пишет: «Я не спала всю ночь и на другой день в 7 часу утра пошла к Достоевскому. Он спал. Когда я пришла, проснулся, отпёр мне и опять лёг и закутался. Он смотрел на меня с удивлением и испугом. Я была довольно спокойна. После некоторых неважных расспросов, я ему начала рассказывать всю историю моей любви и потом вчерашнюю встречу, не утаивая ничего.
Фёдор Михайлович сказал, что на это не нужно обращать внимания, что я, конечно, загрязнилась, но это случайность, что Сальвадору как молодому человеку нужна любовница, а я подвернулась, он и воспользовался; отчего не воспользоваться? Хорошенькая женщина и удовлетворяющая всем вкусам. Фёдор Михайлович был прав, я это совершенно понимала, но каково же было мне!
— Я боюсь только, чтоб ты не выдумала какой-нибудь глупости, — сказал он.
— Я его не хотела бы убить, — сказала я, — но мне бы хотелось его очень долго мучить.
— Полно, — сказал он, — не стоит, ничего не поймёт, губить себя из-за него глупо…»
В дурной откровенности Сусловой не откажешь, однако описанная сцена говорит о чём угодно, только не о пылкой любви Достоевского. Он не смеётся над Сусловой открыто, но его советы и слова выдают весьма сложное отношение, близкое к презрению. Я не исключаю и откровенное злорадство мужчины, который рад, что пренебрегли женщиной, пренебрёгшей им самим.
Некоторое время, судя по строкам из сусловского дневника, он ещё ходит вокруг неё в надежде получить то же самое, что получил Сальвадор.
Тут — новый узел проблем, это уже Митенька и Грушенька: «тут, брат, и презирает, да оторваться не может…» Всеволоду Соловьёву Достоевский говорит знаменательные слова: «Нет, кто любит, тот не рассуждает, — знаете ли, как любят! — и голос его дрогнул, и он страстно зашептал, если вы любите чисто и любите в женщине чистоту её и вдруг убедитесь, что она потерянная женщина, что она развратна — вы полюбите в ней её разврат, эту гадость, вам омерзительную, будете любить... вот какая бывает любовь!..»
Здесь видят признание в любви, но, если вдуматься, Достоевский говорит не о любви, а о готовности ради страсти смириться с «гадостью, ему омерзительною» — вот что пропускают.
Потом, после поездки по Италии, они разъезжаются. Достоевский ведёт себя порядочно и великодушно: вскоре овдовев, он всё равно делает предложение, считая, что честный человек в его случае обязан жениться.
Но, как мне кажется, будучи дьявольски умным и зная Суслову, он сделал предложение таким образом, что согласиться она просто не могла.
Вот запись в дневнике Сусловой: «Петербург, 2 ноября. Сегодня был Фёдор Михайлович, и мы все спорили и противоречили друг другу. Он уже давно предлагает мне руку и сердце и только сердит этим. Говоря о моём характере, он сказал: «если ты выйдешь замуж, то на третий же день возненавидишь и бросишь мужа». Потом прибавил: «Когда-нибудь я тебе скажу одну вещь». Я пристала, чтоб он сказал. «Ты не можешь мне простить, что раз отдалась и мстишь за это — это женская черта». Это меня очень взволновало»
Это может взволновать и филолога, у которого тут же возникнет страшноватая, но очень чёткая и немного инфернальная ассоциация: «Бесы», разговор Лизы и Ставрогина, «оставившего мгновенье за собой…» Но ведь Лиза «поняла как-то в эту ночь», что её вовсе не любят.
Но в самом этом разговоре со стороны «пылкого жениха» слишком много желания взбесить невесту и получить отказ. В итоге, получив отказ Сусловой, Достоевский не впадает в скорбь, но в том же месяце увлекается Корвин-Круковской, потом — Сниткиной. Нельзя не увидеть в этой сусловской истории просто эпизод, и весьма раздутый.
Вспомним и свидетельство Страхова: «С чрезвычайной ясностью в нём обнаруживалось особенного рода раздвоение, состоящее в том, что человек предаётся очень живо известным мыслям и чувствам, но сохраняет в душе неподдающуюся и неколеблющуюся точку, с которой смотрит на самого себя, на свои мысли и чувства. Он сам иногда говорил об этом свойстве и называл его рефлексией...»
Рефлектировать Фёдор Михайлович и вправду любил…
Елена же Штакеншнейдер, женщина умнейшая, даёт психологически верный портрет Сусловой периода её близости с Достоевским: «Мама подошла к Сусловой в полной уверенности, что девушка с обстриженными волосами, в костюме, издали похожем на мужской, везде являющаяся одна, посещавшая университет, пишущая, одним словом эмансипированная, должна непременно быть не только умна, но и образованна. Она забыла, что желание учиться ещё не учёность, что сила воли, сбросившая предрассудки, вдруг ничего не даёт... Суслова, ещё недавно познакомившаяся с анализом, ещё не пришедшая в себя, ещё удивлённая, открывшая в себе целый хаос, слишком занята этим хаосом, она наблюдает за ним, за собой, за другими наблюдать она не может, не умеет…».
Это же понимает и Достоевский. Во всяком случае, в письме, написанном им в апреле 1865 г. сестре Сусловой Надежде, он очень откровенно говорит беспощадную правду: «...Аполлинария — больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям. Она колет меня до сих пор тем, что я не достоин был любви её, жалуется и упрекает меня беспрерывно, сама же встречает меня в 63-м году в Париже фразой: «Ты немножко опоздал приехать», то есть она полюбила другого, тогда как две недели тому назад ещё горячо писала, что любит меня. Я люблю её ещё до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить её. Она не стоит такой любви. Мне жаль её, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она нигде не найдёт себе друга и счастья. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдёт счастья. Может быть, письмо моё к ней, на которое она жалуется, написано раздражительно. Но оно не грубо. Она в нём считает грубостью то, что я осмелился говорить ей наперекор, осмелился выказать, как мне больно. Она меня третировала всегда свысока. Она обиделась тем, что и я захотел, наконец, заговорить, пожаловаться, противоречить ей. Она не допускает равенства в отношениях наших. В отношениях со мной в ней вовсе нет человечности. Ведь она знает, что я люблю её до сих пор. Зачем же она меня мучает? Не люби, но и не мучай...».
Но опять же замечу, что в письме этом, несмотря на слова о любви, слишком много рассудительности и бесстрастия… Проще говоря, ума и рефлексии…
Но оставим это, тем более что право бросить камень в прелюбодея есть только у безгрешного, но безгрешные не швыряют камни в чужие головы…