- Но я же хочу хорошего, - говорит она, и мне становится страшно.
Ее сын, сидящий рядом с ней, окончательно сникает и, кажется, становится вдвое меньше себя. Только что он говорил мне, что все ребята в классе играют в футбол, и он бы хотел с ними пойти в секцию, и его глаза горели, а пластика была живой.
- Тебе же нравятся танцы, - строгий взгляд матери вдавил мальчика в стул.
Он кивает. Он соглашается.
- Простите, - вмешиваюсь я, - а изначально танцы - это чья идея?
- Моя, конечно, - она искренне удивляется. - Как же можно узнать, нравится тебе что-то или нет, не попробовав? Вот мы пошли на бальные танцы, и нам понравилось.
- Вам понравилось, - уточняю я, - или вашему сыну?
На секунду она впадает в замешательство и становится беззащитной и маленькой. Но тут же собирается и произносит то самое "Я же хочу хорошего..."
Мне становится страшно, потому что к этому моменту я уже знаю историю ее детства. Я уже знаю об истеричной матери, апатичном отце, о безосновательных и жестоких наказаниях, о тотальном игнорировании ее чувств и даже физических ощущений ("это была ужасная колючая шерстяная кофта, я вся чесалась, а они не верили, что мне неприятно, так и говорили - кончай придуриваться"). Я уже знаю, что ей ни разу в жизни не дали сделать выбор, даже в мелочи, даже в цвете платья на день рождения. Я уже знаю, как на лето ее отправляли к бабушке, любящей и принимающей, и как у бабушки ей удавалось немного отрастить волосы, и как мать безжалостно стригла ее в последние дни августа.
Мне становится страшно, потому что я понимаю в этот момент особенно отчетливо: в ее картине мира насилие - это норма.
По-другому для нее не бывает, никогда не было. Поэтому не важна форма, в которую она облекает общение с ребенком, да и не только с ним. Важно намерение. Важен мотив, если хотите.
В ее картине мира стричь косички - преступление, потому что косички - это хорошее. И бить за четверки - тоже преступление, потому что четверка - это положительная оценка, это хорошее.
И она не видит, что преступление - бить живого человека, независимо от мотива, подавлять любые проблески желаний, независимо от намерения. Что насилие - это про сам процесс, независимо от желаемого результата.
И что отношения - это процесс, в котором больше одного участника, она тоже не видит. Потому что она участником отношений с детства не была, она была объектом воздействия. Сейчас она выросла, и стала субъектом воздействия, объект теперь сын.
Наверное, это самое жуткое в выросших жертвах жестокого обращения - что у них нет вариантов, кроме известных. Даже если они понимают всю неправильность происходившего с ними, варьируется только форма. Героиня этого поста, допустим, сына не бьет, и в кусачее не одевает. Но эмоциональное насилие все равно остается насилием.