продолжение. предыдущая страница.
Ну а теперь подходим к смерти. Думаю, если поэт решился бы на суицид, попытался бы переплюнуть ненавистного Есенина с его кровавыми чернилами в «Англэтэре»… Были бы причины…
Но были ли у Маяковского причины для суицида? Говорят, он был переутомлён. Провалилась «Баня» у Мейерхольда. Без всякой помпы прошла юбилейная выставка, а из журнала «Печать и революция» изъяли его портрет. Разрыв с Яковлевой. Друзья дулись за соглашение с РАППом.
Но всё это превратилось в драму ретроспективно. Провал пьесы? Подумаешь! Нападки критиков никогда не пугали Маяковского. Вражда была способом его существования.
Не пришли чинуши на выставку? Ну, не трагедия всё же. Дружки устроили обструкцию? Тоже не впервой. Знавшие его близко не видели в этих событиях ничего, чтобы могло бы заставить поэта свести счёты с жизнью.
Однозначно высказался и Демьян Бедный: «Чего ему не хватало?» И это, как ни странно, тоже ключевая фраза. Из таких уст? Именно. Демьян не отягощён симпатией к Маяковскому, но именно поэтому над ним не довлел трагизм ситуации. Он видел то, что было.
Маяковского в этот период волновала Вероника Полонская. Яковлева потеряна, а он хотел семьи. Он говорил Якобсону: «Хорошая любовь может меня спасти». Он ухаживает за Полонской так же, как ухаживал за Брик – с истериками, сценами ревности, угрозами застрелиться. Двенадцатого апреля он пишет прощальную записку:
«Москва. 12 апреля 1930 года. Всем. В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сёстры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля, – люби меня. Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сёстры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
«Как говорят – «инцидент исперчен».
Любовная лодка разбилась о быт.
Я с жизнью в расчёте
и не к чему перечень
взаимных болей,
бед
и обид...»
Счастливо оставаться. Владимир Маяковский. Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Серьёзно – ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль – снял лозунг, надо бы доругаться»
Задумаемся. Что тут странного? Дата двухдневной давности? Ведь было уже четырнадцатое. Высокопарное обращение к правительству? Включение в состав семьи Брик и Полонской одновременно? Старые, наскоро переделанные стихи? Нелепые сожаления о каких-то снятых лозунгах?
Демьян Бедный снова не ошибся, сказав о «жуткой незначительности предсмертного письма».
Но есть и иное, раньше никем незамеченное. Это письмо не просто «жутко незначительно». Оно несерьёзно. «Привет…» «Счастливо оставаться…» «Ничего не поделаешь…» Оно легкомысленно и беспечно. Это письмо бабочки-однодневки или глупенького тинэйджера. Но Маяковский не был ни легкомысленным, ни беспечным. Это был «тяжёлый человек» – и подлинная записка о смерти обязательно отразила бы эту тяжесть его натуры.
Нет-нет, писал, конечно, он. Экспертиза подтвердила его почерк. Однако написано это так же, как его знаменитое: «Я люблю смотреть, как умирают дети…»
«Неужели вы думаете, что это правда?»
Говорю же, это ключевые, мистические слова. Да, письмо - неправда. Это написано, чтобы надавить на Полонскую, как давил он когда-то на Лилю, навешивая ей на уши лапшу о самоубийстве. Ведь только Дон-Жуан для каждой новой пассии избирает новый способ обольщения. Маяковский – не Дон-Жуан и действует по одной и той же схеме. Всё это не всерьёз.
–И пулю в сердце он тоже пустил не всерьёз?– спросите вы.
Не торопитесь. Пока отметим, что написавший эту несерьёзную записку явно не собирался умирать. Что же произошло?
О! Тут подлинная мистика, страшная шутка дьявола.