«Так Вы утверждаете, что Стократ Платонович Мыслёнкин по величине своего философского дарования превосходит Хайдеггера?» — сурово вопрошал диссертанта мужчина средних лет, одетый очень демократично: в джинсовый костюм и сорочку без галстука. Ноги его были обуты в кроссовки грязно-белого цвета.
«Да, я так считаю, ибо Хайдеггер поднял проблему заботы, которая тяготит человека, а Стократ Платонович, наоборот, является протагонистом всяческой беззаботности, и с этим его взглядом соглашаются многие мыслители. Да и вообще, если Хайдеггер озаботился безличностью человека до такой степени, что низвел его практически ниже животного мира, до какой-то безликой, но при этом страшно озабоченной, простите, амебы, Das Man, то Мыслёнкин есть великий адепт подлинной философической беззаботности, то есть практически совершенное дитя природы, некий новый Адам, как-то выскочивший из окружающего всех нас псевдочеловеческого мира и в величии своем сначала поднявшийся над беззаботностью окружающих нас прекраснейших и разумнейших творений – животных, а затем уж и превзошедший их своим совершенно особенным отношением к миру, людям и своим обязанностям!»
Дружный и одобрительный рев зверей был несомненной поддержкой смелому диссертанту, однако вдруг разом рассвирепевший ученый совет не унимался.
«Да Вы ваще соображаете, что говорите? – заорала вдруг, позабывши про свое деланное величие зам. председателя совета, напрягая в истерике распухшие как сосиски губы, – ну, кто такой Мыслёнкин, и кто такой Хайдеггер? Надо же хотя бы мало-мальски разбираться в иерархии научных светил, поскольку, да будет Вам известно, даже у животного мира таковая иерархия присутствует и лев от философии, как тот же Хайдеггер, никак не может быть ниже какого-то философского мыша, подобного вашему Мыслёнкину!»
Звери опять встрепенулись, лев даже застучал по вольеру лапами, медведь взревел вдруг громко и протяжно, а зайчонок от возмущения даже пискнул.
«Ошибаетесь, мадам, ах, как вы прискорбно ошибаетесь и совершенно отстали от постмодернистских веяний времени, — завопил вдруг совершенно распоясовшийся диссертант, — да, если Вам угодно знать, то Стократ Платонович Мыслёнкин есть новейший Диоген современности, беззаботный, аки птица, благородный, аки животные самой высокой породы, ну, хотя бы как царь зверей, например; и кроме того, неутомимый искатель человеческой подлинности, то есть тех, кто еще способен любить, работать и мыслить!»
Дама пискнула уже не по-заячьи, а совершенно по-мышиному, и дружный восторженный рев зверей сопроводил вдруг речь явно зарвавшегося в своем научном рвении диссертанта; от чего Мыслёнкин вдруг проснулся, в крайнем разочаровании услышав за окном мерзкий рык никак не заводившегося соседского «Мерседеса», при этом будучи почти до истерического восторга осчастливленный открывшимися перед ним необозримыми жизненными перспективами.
«Ах, так я теперь новейший Диоген современности! – промелькнуло в его разгоряченном от вещего сна воображении. – Так я ведь оно и есть, едрит твою в качель!. Все они, эти пошлые современные философы живут, сволочи, чужим умом и чужими мыслями и при этом нисколечко не способны быть совершенно беззаботными и существовать в полном соответствии со своими измышлениями! Ну, а раз так, то я, стало быть, теперь и на коне, и на пьедестале разом: желаю диогенствовать в постмодернистском плане и все тут! Попробуй переплюнь меня на этом великом и вечном деле какой-нибудь немыслящий современный тростник!»
С этой вдруг оформившейся необъятной жизненной задачей все бытие вокруг Мыслёнкина заиграло и заискрилось всеми цветами радуги, а затем обняло и прижало его к себе, вульгарно прерванное омерзительным в своей житейской пошлости воплем жены Ксантипочки: «Ты, пенек стоеросовый, завтракать собираешься или как?»
Старое начиналось сызнова.