Как-то раз этим летом умерла моя бабушка. Моя бабуля. Я была уверена, что она это сделает на мой день рождения, но она поторопилась на два часа: бабуля всегда была упрямой и делала все именно так, как ей надо было. В меру вредная, остроумная, злословная, но бесконечно добрая и щедрая бабуля. Вместе с ней умерло мое детство.
Хоронили мы ее в узком теплом кругу родственников, которые лет 15 между собой не общались, на маленьком кладбище около окружной дороги - уж не знаю, чем она заслужила такое неспокойное упокойное место.
Мало "соседей", мало цветов, мало деревьев, мало места, зато много солнца и воздуха. Не думаю, что это ей очень понравилось бы, но сейчас выбирать ей не приходилось.
Раньше, бывало, сядем с ней за чай, и ну ее расспросами пытать, как в войну выжить получилось, да видела ли она барынь в белых носочках под кружевными зонтиками.
Верила она в Кашпировского, предсказала интернет в телевизоре, а на телефонный звонок отвечала исключительно фразой "Вас слушают".
Ее пироги всегда были лучше моих, кисель гуще, щи наваристей. В карты она мухлевала, да и в лото тоже. Воспитывала тапком, кипятила белье в выварке с хозяйственным мылом, стучала соседям сверху палкой по балкону, когда они обували ребенку кандалы и заставляли его по комнатам хрущевки бегать, часов этак в девять вечера.
Звонишь ей, и на вопрос "Привет, бабуль, чем занимаешься?" с улыбкой ждёшь ответ: "на танцы собираюсь!" или "шею мою: любовник сейчас должен прийти!" или "жениха жду!"
Хорошо с ней было, весело. Мы с ней похожи. И всегда делили территорию, и всегда старались разыграть друг друга на первое апреля как можно изощрённее, и рассказать более нелепую небылицу, и выиграть спор.
Но я всегда знала, что она умрет, и от этого знания холодело внутри, и что-то сжималось, и становилось страшно, страшнее черной-черной комнаты и черной-черной руки. Тоска застревала где-то в горле, и я уже заранее чувствовала себя несчастной сиротой. А она всегда знала, что я умру, и подбадривала: "Краше нету того свету!" И мы смеялись. Всё это было тогда.
А сейчас я смотрела на маленькое старческое тело, лежащее в красном гробу. И мне не было страшно. Это лежало мое детство. Мои первые капризы, хотелки, сережки, санки-валенки-рукавички, банты-кудряшки-китайские платья, книжки-малышки, елки-цирки-театры-парки-песочницы и длинные, тягучие, как растопленный мед, летние знойные дни под неизменный "Маяк".
Я смотрела и удивлялась, как все то, что невозможно в полной мере охватить бесконечной мыслью, можно вместить в такой маленький гроб? Спорить с очевидностью было бесполезно - оказалось можно!
Прошло два дня. И как-то во сне занимаюсь я своими делами, как обычно, чем-то бессмысленным. День солнечный, теплый, деревья зеленые вокруг красивой архитектуры здания: окна большие, ясные, белоснежные колонны, огромные резные двери.
Рядом с домом сад, и пруд в глубине сада мерцает. Над лавочками жасмин склонился, и так спокойно, так умиротворяюще. Вокруг ни души и тишина. Пасторальная картинка. Не иначе, чья-то усадьба, думаю. Вот жили же люди раньше! Интересно, как внутри все устроено? А сама рассуждаю: да кто ж меня в дом пустит? Да и двери такие массивные, что не откроешь! Но все равно иду - упрямая потому что. А пока через сад шла, поняла, что дело у меня там есть важное, а какое, пока не ясно.
Двери открылись легко, даже не скрипнули, и я проскользнула внутрь. Полумрак и запах сырости - вот что было внутри. Тянул ледяной сквозняк вдоль длинного коридора, по которому я и пошла. По обеим сторонам коридора увидела дверные проемы, без дверей, но солнечные лучи не проникали сквозь стекла окон и коридор был мрачен.
За каждым проемом оказывалась комната, а в комнате - люди. Это были мужчины, женщины, дети, совершенно разных возрастов. Из одежды на них - серые холщовые мешки с прорезями для рук. Все были босыми. Мебели в помещениях никакой не наблюдалось. Обитатели комнат занимались тем, что хаотично передвигались в замкнутом пространстве не глядя друг на друга.
Мое появление в проёме вызывало ажиотаж: те, кто меня замечал, быстро подходили, тянули ко мне руки из прорезей мешков и страдальчески спрашивали: "где выход?" "выход где?"
Некоторые были более агрессивными, старались схватить меня хоть за что-нибудь, вопрос "где выход?" звучал зло и повелительно. Первое время терпеливо объясняла, что выход - прямо по коридору, да бестолку: не могли они выйти.
А я так и шла по промозглому коридору с обшарпанными стенами, и заглядывая во все комнаты, видела одну и ту же картину. Ну, думаю, вот дела, как много народу в этом доме скорби! Так и дошла почти до конца коридора, не понимая, что я тут сделать должна с этими умалишенными. А главное, и персонала нет, ни нянечек ни врачей. Пусто. Посмотрю, решила я, в последнее помещение, да обратно пойду. Остановилась. Заглянула. Ничего нового: люди, мешки, замыленные окна, вопрос "где выход?"
И вижу, что в этой толпе моя бабуля бесцельно бродит, а вид у нее расстроенный, как у потерявшегося ребенка. И не понимает, где находится. "Бабуля, бабуля!" - стараюсь перекричать вопрошающих, а она не слышит. Громче кричу, подпрыгиваю, чтобы она меня увидела из-за голов столпившихся у проема.
Тут я испугалась: вдруг она не увидит меня, или не узнает, или я не смогу сделать то, что мне нужно сделать?
Она каким-то чудом расслышала мой зов, обернулась к двери и увидела меня! Почти детская радость осветила ее лицо, и она неуверенно направилась ко мне через плотную массу людей.
"Бабуля, давай руку! Давай руку!" - повторяла я как заклинание. Только когда ее сухая маленькая рука оказалась в моей, я почувствовала, что все хорошо, все в порядке, все идёт, как надо.
Из комнаты в коридор вытаскивала я свою бабулю с трудом: ей не давали выйти люди, загромоздившие проход и сила проема тоже сопротивлялась. Но я же упрямая!
Мы молча шли по коридору. Мимо бесконечных дверей, мимо облупленных стен, мимо людей не знающих где выход. Бабуля шла за мной легко, она держала мою руку, и это доверие рождало во мне уверенность, что так и надо, так и должно было быть.
А я думала о том, что же произойдет, когда я открою двери, да и открою ли вовсе? На самом деле, открыть двери изнутри оказалось гораздо тяжелее, чем снаружи, но они всё-таки поддались и солнечный свет на несколько секунд ослепил нас.
Мы вышли на широкое, состаренное ветром, дождем и зноем крыльцо, залитое солнцем. Вокруг шумели деревья, пахло водой, слышно было щебетанье птичек. Бабуля посмотрела на меня и серьезно сказала: "Ну все, дальше я сама." А я подумала: сама да сама, всю жизнь сама и всю смерть сама. Слово-то какое странное....
Конечно, на следующее утро рассказала сестре, что все, бабулю передала в надёжные руки, и все у нее хорошо. Сестра моя, девушка впечатлительная, спросила не страшно ли мне было? А что я могла ей ответить?
