Продолжение.
При этом я не поднимаю сакраментальный вопрос: «Если не Шолохов, то кто же автор «Тихого Дона»?» Я не знаю. Анализ романа выявил, что в нём присутствуют принципиально различные типы текста, беловики и – черновые варианты этих же самых беловиков. Черновики подразделяются на альтернативные редакции белового текста, планы и справочные материалы, послужившие источником для написания художественного текста. И что самое удивительное – все эти разнородные фрагменты присутствуют в романе одновременно! Иными словами, наличный печатный текст романа является механическим воспроизведением не перебелённой авторской рукописи.
Многие при этом говорили о Крюкове. Ещё в 1928 году, когда в журнале «Октябрь» появились первые главы «Тихого Дона», раздались голоса: «Да это же Фёдор Дмитриевич Крюков писал!» В 1975 году в Париже вышла книга Роя Медведева «Кто написал «Тихий Дон». Медведев тоже считает автором Крюкова, и полагает что во время отступления в 1919 году Донской Армии, тесть Шолохова Громославский после смерти Крюкова получил часть его рукописей. По мнению Медведева, «Тихий Дон» содержит пятьдесят характерных биографических черт автора, но только пять или шесть из них могут быть приписаны Шолохову. В то время как к Крюкову могут быть отнесены, по меньшей мере, сорок или сорок пять. Шолохов не мог не знать творчества известного донского писателя и своего земляка Фёдора Крюкова.
Даже некоторые защитники авторства Шолохова признают, что он «использовал в качестве литературного материала очерки Ф. Крюкова». Поэтому сугубо странным выглядит настойчивое отрицание Шолоховым своего знакомства с его произведениями.
Кстати, однажды на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года Шолохов сказал: «В частях Красной Армии, под её овеянными славой красными знамёнами, будем бить врага так, как никто никогда его не бивал, и смею вас уверить, товарищи делегаты съезда, что полевых сумок бросать не будем — нам этот японский обычай, ну… не к лицу. Чужие сумки соберём, потому что в нашем литературном хозяйстве содержимое этих сумок впоследствии пригодится. Разгромив врагов, мы ещё напишем книги о том, как мы этих врагов били. Книги эти послужат нашему народу и останутся в назидание тем из захватчиков, кто случайно окажется недобитым…» Странный образ, согласитесь… И сказано как-то...
При этом вообще-то Шолохов не утруждал себя подготовкой речей. Есть удивительный документ, обнародованный Назаровым. Это машинописный текст выступления Шолохова на Втором съезде советских писателей. На нём надпись рукой Шолохова: «Л.Ф. Ильичёву, дорогому другу и автору сей речуги, — с поклоном и благодарностью. М. Шолохов. P.S. Аплодисменты пополам: мне как исполнителю, тебе как автору. М.Ш.»
Ильичёв был секретарём ЦК КПСС, вряд ли он сам писал для Шолохова «речугу», в его распоряжении для этого была большая команда помощников, но Шолохову, видно, вручили текст выступления от имени Ильичёва, отчего тот и посчитал шефа автором.
Но произнесённый восемнадцатом съезде пассаж – явно написан не помощниками Ильичёва. Это экспромт. Оговорка по Фрейду? Если да, то ни о каком проекте ОГПУ речи быть не может.
А вот Михаил Аникин считает автором «Тихого Дона» не Крюкова, не Шолохова, а Александра Серафимовича, сына казачьего есаула. По его мнению, Серафимович пошёл на эту мистификацию, поскольку после публикации такого «белогвардейского» романа мог оказаться на Соловках. По этой причине Серафимович выбрал Шолохова, почти не имеющего образования. В двадцатые годы новой власти было выгодно создавать мифы о гениях из народа и творцах «от сохи». Именно Серафимович заметил начинающего Шолохова и помог ему с публикацией «Донских рассказов». Возможно, даже он был их автором и творцом феномена «Шолохов». После смерти Серафимовича в 1949 году, Шолохов не написал ни одного художественного произведения.
Аникин даже высказывает предположение, что Шолохов был незаконнорождённым сыном Серафимовича, сиречь, Попова. А это-де фамилия барыни, у которой жила мать Шолохова…
Михаил Аникин сравнил и построение фраз у Серафимовича и «Тихом Доне» с помощью методов математической лингвистики и пришёл к выводу, оно полностью совпадает.
Ну, тут я – пас. Алгеброй гармонию проверять – это по-сальериевски как-то…
Назаров же утверждает, что во время Великой Отечественной Шолохов неожиданно сорвался и поехал за сотни километров, чтобы вызволить откуда-то полуслепого и больного Александра Серафимовича. Короче, свои аргументы есть в пользу каждой версии.
А вот Солженицын писал, сравнивая "Тихий Дон" с "Поднятой целиной": «Простым художественным ощущением, безо всякого поиска воспринимается: не то, не тот уровень, не то восприятие мира. Один только натужный юмор Щукаря совершенно несовместим с автором «Тихого Дона»...» Солженицын тоже сопоставляет текст и личность автора, и утверждает, что даже Щукарь не Шолоховым сочинён. Лауреат всех премий и дважды Герой Социалистического Труда, по его мнению, вообще ничего складного написать не мог. Да и зачем ему самому трудиться, когда с 1923 года у него полный пансион и обслуга? И всё же… –
Шолохов спился. Счастливые – не спиваются. Солженицын же говорит, что первые три тома «Тихого Дона» появились в течение трёх лет: 1927-1929. По пятам был готов и четвёртый. В 1932 был готов и первый, весьма слабый том «Целины». Затем последовал перерыв в 27 лет. В 1959-м появился второй том «Целины» – позорный по уровню даже в сравнении с первым. Затем наступило четверть века уже полного молчания. И это тоже знак.
Чего? Солженицын писал: «Пусть поправит меня любой писатель, а я чувствую так: если не занялся бабочками, палеонтологией или иностранными переводами, невозможно зрелому писателю промолчать двадцать пять лет. Впрочем, Твардовский передавал мне сцену о Вёшенском аборигене, как тот сердечно признался почитателю, что не только ничего не пишет, но даже и не читает давно ничего».
Это не шутка и не выдумка. Твардовский говорил, что Шолохов не только не был писателем, он не был даже читателем, не освоил даже толком синтаксис и орфографию, и, чтобы скрыть малограмотность, дико невежественный, он никогда прилюдно ничего не писал. От Шолохова после смерти не осталось никаких писательских бумаг, пустым был его письменный стол, пустыми были тумбочки, а в его библиотеке не было ни одной книги с его отметками и закладками. Никогда его не видели работающим в библиотеке или в архивах.
Ну и что? Всё было объяснено и прославлено. В «Литературной газете» одним из шолоховедов после смерти гения был опубликован панегирик. «Все свои замыслы, восхищается он, Шолохов держал в голове, и писал сразу начисто, — никаких черновиков, никаких записных книжек».
Тут, конечно, впору смутиться до трепета. Пушкин делал наброски, зачёркивал, переделывал черновики, снова марал и писал заново. Толстой Софью Андреевну изводил бесконечным переписыванием, Гоголь по восемь раз рукописи правил, а Шолохов, выходит, писал легко, как бы по озарению свыше, мук творчества не ведая и зря бумагу не переводя? Подлинно гений…