Мне отец в отрочестве говорил:
«Берегись Хозяйки медной горы.
Хоть красива девка, но горек мед,
не деньгами – жизнью свое возьмет.
У нее под кожей металлов твердь,
сердце сгнило вовсе – осталась медь,
с поволокой взгляд, только нет души.
Попадешь под чары, тебе не жить!».
Рос рукастым парень, рыдала мать,
повторяла: «Может его забрать
золотая ведьма, чтоб мастер был,
день и ночь цветы по металлу лил
для холодных, мертвых ее садов
из кошмарных, дымчато-серых снов».
А Данила сильным, умелым стал,
подчинил огонь из печи, металл…
Восхищался даром его народ,
но шептались: «Видно, рогатый черт
наделил талантом не по нутру,
он искусен, правда, но не к добру
этот блеск болезный в его глазах,
рыжина проклятая на висках.
А на ведьму, бедный, как брат похож!
Неужели, парень, за ней уйдешь
ты во тьму горы, в драгоценный сад?
Кто вошел туда, не придет назад».
А Данила прямо смотрел на мать:
«Людям лишь бы все языком чесать!
Нет милее дома на свете мест.
Ну, какая нечисть?! На шее крест».
Только подтвердилась людей молва,
мать седая вышла, на грех, права.
Вдруг спустилась дева, хоть взгляд стальной
шепчет тихо: «Мастер, пойдем со мной».
Он от девы глаз оторвать не мог,
и казался чуждым родной порог…
В сердце словно ржавый тяжелый нож.
«Ведь, и правда, я на нее похож,
а она как будто родная мне
и прекрасна, боже мой, как во сне!
Как подумать, глупый, такое мог?!».
Раскалился крест – на груди ожог.
Улыбнулась дева: «Ты это зря.
Я не ведьма вовсе, судьба твоя.
Не люблю? Не плачу? А кто сказал?!
Знаешь ведь, Данила, кипит металл
и не хуже чистой воды речной.
Мне не веришь? Что ж, уходи домой.
Лишь поймешь, как люди пусты и злы,
сам вернешься в крепость моей горы».
Он смеялся, плакал. Был прав отец.
Без нее и с ней, все одно – конец.
И легенда страшная не лгала.
Не деньгами – жизнью свое взяла.
