Я стал пастухом на один день. Отец соседки вынес мне из сарая кнут с красной рукояткой. Я взвалил кнут на плечо и пошёл. Волочил его по бугристой земле и всё думал, что его длинная часть («тело» — как называл её отец соседки) — это специально закрученная плетёнка из девичьих кос, преимущественно русых и рыжих. «Сколько, интересно, времени такое количество волосья выращивают?.. Растили-растили ведь, а потом взяли и отрезали!» — думал я.
Я шел по изрытым копытами коров низинам зелёных холмов к месту, откуда начинали гнать стадо. Траву на холмах ещё не изъело летнее солнце. Напитанная влагой зелень только-только поднималась. Коров пригоняли по земляному мосту со всей деревни к подножию холма. На холме тянулась далеко посадка берез, пряча за собой бесконечное рязанское поле, готовое к засеву пшеницы, но ещё пока пустое, тёмно-бурого цвета. Чуть светлее выглядели глиняные подъёмы холмов, едва на подъёмах виднелись зелёные островки, вздутые и куцые.
Стадо размером в пятьдесят голов гнал один настоящий пастух, Елисей. С ним увязалось трое детей — я и две девки лет пятнадцати, одна деревенская, другая — тамбовско-московская, гостившая у деда через два дома от меня. Елисей двадцати трех годов. Он стоял, ожидая погона, очень важный, в высоких резиновых сапогах, спортивных штанах, ворсистом свитере, бескозырке, с травинкой во рту. Девки тащились от него, но я этого не очень понимал: «Чего на него лупятся? Совсем дуры, что ли…»
— Все собрались? — важно спросил Елисей и, не дожидаясь ответа, ударил кнутом землю. — Пошла!
Мы с тамбовско-московской девочкой Таней двигали первыми, подгоняли скот. Всё это скопище коров следовало по подъёмам холмов медленно, но стройно. Ради интереса я один раз ударил кнутом землю, как Елисей шарахнул, и коровы зашевелились быстрее.
Позади нас с Таней шли Елисей и деревенская девочка, тоже Таня. Они улыбались друг другу, а Таня ещё всё время поправляла волосы назад. По правую сторону от нас косились дачные дома, среди них косился и мой дом. Люди, копошившиеся в яблоневых садах и огородах, с холма казались игрушечными.
— Таня-а-у! — доносилось издалека, со стороны наших домов. — Танё-о-о!
— А?! — весело отозвалась Танька деревенская.
— Вы там кто есть-то? Не вижу! — с домов шло.
— Я, Танька, Димка, Еська, ну!
— Приду к вам!
Прибежала ещё Ленка белобрысая, это её отец меня кнутом и обеспечил. Вообще я считал себя лучшим её другом. Каждое утро, как просыпался, вскакивал, выбегал на терраску, выходил за калитку и подступал к Ленкиному дому, стуча веткой по забору. Иду, кричу: «Ленок! Лено-ок!» Обыкновенно в доме окно открывалось, и Ленкина бабка на меня кричала: «Не буди девку, спит ещё! Иди!» Но я не слушался. Стучал веткой по забору и вопил своё «Ленок!» Ленка всё же пробуждалась, отправляла меня будить Таньку в соседний дом. Я шёл.
Обманула меня Ленка, короче, в пастуший день. Вечером прикидывалась больной, говорила не пойдет никуда, заболела, а тут в последний момент — на, припёрлась.
— Ну чего, Есь? Можно мне с вами? — спросила Ленка.
— Чего нет, можно.
Теперь уж один я шёл впереди, а все остальные подальше. Я замахивался кнутом на колючки репейников. Иногда получалось сшибать их макушки — они валились безразлично, как будто и не были частью репейника, а так, просто прислонили их.
«Осторожно, на мины не напоритесь», — сказал Елисей. Коровы гадили всю дорогу. Я всё представлял, а что если и вправду это не просто дерьмо коровье, а мина — ещё и какая-нибудь кислотная. Вот воткнешь в неё, свежую, ботинок, и его как разъест за три секунды. Я осторожно волочил свой кнут по буграм; он плёлся за мной, извиваясь белёсой змеёй.
Место, где стадо останавливается на водопой, называлось Красный овраг. У подножья оврага текла речка, мелкая, но резвая довольно. «Овраг как овраг, красного в нём ничего не было. Почему так называется, не могу никак понять», — бубнил я себе под нос. Девки рассказали, что есть ещё зеленый, жёлтый и мраморный овраги. Все они один за другим располагались вниз по реке. Но чего они так назывались, мне никто не хотел объяснять.
— Вот Мраморный — знаю! — голосила деревенская Танька. — Потому что там родник, чистый-чистый, из-под плиты мраморной бьёт. Если Еська разрешит, до него погоним стадо.
— Посмотрим, — хмурился на коров Елисей, закусывая новую травинку.
Мы вброд перешли речку, взобрались на холм и легли полукругом, чтобы лучше глядеть за скотом. У меня в куртке завалялись конфеты, я предложил:
— Будете барбариски?
Меня как будто и не слышали. Деревенская Таня приставала к Елисею: «Пойдёшь, пойдёшь в «Дашки» в пятницу?» Елисей жевал травинку, водил по земле кнутом, смотрел долго на Ленку и отвечал:
— Как пойдет, может в баню пойду лучше. Или на «стройке» буду.
Солнце начинало припекать. Посвистывал ветер, стрекотала трава.
— Есь, — спросила Ленка, — а коровы не уйдут?
— Не, сейчас они пить хотят. Через пару часов, может, погоним их вниз.
— Вниз? — переспросил я.
— По реке. К водохранилищу.
«А низ у реки — это вправо или влево?» — стесняясь своего вопроса, пытался я сам сообразить.
Потом Елисей достал сигареты «Пегас» из своей спортивки, закурил. Рядом с ним сидела деревенская Танька, она смеялась дурой безостановочно, тоже сигареты достала. У неё стрельнула Ленка, а Танька московская отказалась. Потому что спорт у неё. Она занималась легкой атлетикой, соревнования выигрывала, мостики делала, на шпагаты садилась, ей не до сигарет совсем.
— А мне можно? — спросил я.
— Ага, запалят тебя, а потом нам — пистон! — заметила Ленка.
Елисей, улыбнувшись, протянул мне сигарету:
— На!
Я взял, он кинул рядом со мной спички. Перед Москвой спортивной стыдно мне было чуть-чуть, но уж больно хотелось попробовать.
— Не надо, Дим, — укоряюще глядела Танька.
Но сигарета была уж в зубах моих. Я чиркнул спичкой, надул дымом щеки.
— Ты че делаешь, балда! – засмеялась Танька-деревня.
Ленка тоже смеялась, Елисей продолжал улыбаться. Москва проявляла равнодушие.
— Смотри, — начал Елисей серьёзно. — Тут взатяг надо. Ты берёшь сигарету, говоришь: «А-а-а-а-аптека». Вот на «а-а-а-а» долго вдыхаешь.
Я попробовал, но только начал вдыхать первую «а», как закашлялся. Голову закружило, но это мне и понравилось. Ради этого кружения я выкурил всю сигарету. Горло жгло. Я заел непривычный привкус конфетой.
Коровы двигались медленно, вертели хвостами и редко поднимали головы.
— Дим, а хочешь до Попова леса сходить? — спросила Таня московская.
Лес был дремучий и страшный. Ленка мне рассказывала, что там жил поп, у него церковь своя стояла, а потом он повесился, там же дух его до сих пор ходит, воет. Мне очень интересно сделалось, вдруг увидим его чёрную тень, так что я сразу подскочил:
— Пойдем!
— И Таньку возьмем. Да, Танька? — спросила московская.
— Гулям не будем мешать! — ответила та.
«И где у нас тут гули… Чего они обзываются?» — не понимал я, сшибая кнутом, пока шли к лесу, всё подряд.
— Ребят, а когда поедете домой обратно, меня не возьмёте в Москву? — спросила местная Танька.
Я пожал плечами. Танька Москва-Тамбов — тоже, и молчит. Фиг знает, я не против, у нас квартира хоть и трёхкомнатная, а людно: в каждой комнате по два жильца, если Таньку взять.
— Немного поживу, мне город посмотреть. Может, работать устроюсь. Ем я мало. Если что, свой мешок картошки возьму.
Я пожал плечами, а она рассмеялась громко, неестественно-болезненно. Конечно, у ней дома сейчас совсем грустно: две сестры и мать в однушке поселковой четырёхэтажки вместе с ней помещаются. Отец её повесился в деревенском доме на чердаке. Он был музыкант, записал альбом, отпечатал тираж на кассетах. Помню, на обложке красовались желтые розы, а название – что-то про купола. Слушал на магнитофоне и радовался, какие песни хорошие написал Танькин отец, и как хорошо поёт тетя Вика, её мать. С долгами отец не смог расплатиться. Так и повесился.
— Я спрошу у мамы, Тань, — сказал я.
Вдруг недалеко в траве я заметил здоровый, мелового цвета камень. Начал пальцами показывать в ту сторону девкам. Подошли мы, а оказалось — гриб. Рядом ещё два таких же здоровых.
— Ядовитые? — спросил я.
— Да какой! — отрезала деревенская Танька. — Бери в дом, бабка ужарит.
Я сорвал два, ещё один оставил. Пускай плодит вокруг себя таких же.
До самого Попова леса решили не идти уже, вернулись на пастбище.
— Гули-гули-гули! — хохотала Танька, глядя хитро на Елисея с Ленкой.
В обед мы под теньком ели бутерброды и варёные яйца. С московской Танькой бегали наперегонки до мраморного оврага, набрали там бадью воды из родника. Проигравший, то есть я, пёр бадью до пастбища. Елисей делился со мной «Пегасом», от него всё так же кружилась голова и вкусно пахли табаком пальцы. Работа пастуха казалась спокойной, потому что сами коровы были ленивы и благостны, почти не сходили со своих мест, тупо жуя траву.
К вечеру, когда заоранжевело небо, мы погнали скот обратно, и, проходя мимо дома, я решил закончить службу пастухом досрочно. Елисей пожал мне руку, улыбнулся. Таня деревенская бросила «покедова» и отбила пять. Лена пошла дальше с ними, а Таня московская пошла со мной. Я спросил у неё:
— Чего Ленка осталась?
— У неё особый интерес.
— Какой?
— Потом поймешь.
Я достал барбариски и поделился с Таней. Съел конфету, чтоб не пахло от меня сигаретами, и вошёл в дом. Бабке вручил торжественно два громадных гриба, она порадовалась и навалила мне тарелку макарон и положила две сосиски. Я залил всё это дело кетчупом, начал есть, слушая телевизор, вещавший из соседней комнаты «Поле чудес». Мне понравилось быть пастухом.