Несколько дней назад на сотом году ушла из жизни жертва сталинских репрессий, историк, мемуаристка Адиле Аббас-оглы. В 1938 году Адиле Шахбасовну объявили "врагом народа" из-за ее родственных связей с председателем ЦИК Абхазской АССР Нестором Лакоба и репрессировали. Ей удалось выжить, и в 1953 году она вернулась на родину после после 16-летней ссылки, в 1956 году была признана невиновной. В 2005 году Аббас-оглы издала книгу памяти «Не могу забыть», цитаты из которой я приведу ниже.
«Всю дорогу меня мучила одна и та же мысль: почему меня везут в НКВД Грузии, что я такого совершила, почему им понадобилась? Ведь мне еще не было и девятнадцати, никакой должности я не занимала, никаких опасных разговоров не вела.
Меня втолкнули в камеру под номером 38, и дверь с грохотом за мной захлопнулась. С двух нар на меня испытующе смотрели две женщины. Третьи нары ждали меня. Как я потом узнала, обе мои сокамерницы сидели уже более двух лет и испытали невообразимые физические и нравственные мучения. Но это были по-прежнему красивые женщины. Одну звали Тина Рамишвили, и она была женой какого-то влиятельного человека, признанного «врагом народа».
Другая моя сокамерница - Екатерина Гегечкори, черноглазая, худенькая, с добрым лицом, - оказалась невесткой жены Берия. Когда я увидела ее, она еще не оправилась после очередного избиения, еле могла двигаться. Катя говорила, что ее муж добился выезда в Германию с семьей для лечения дочери, и три раза они возили девочку на какой-то знаменитый курорт. В 1937 году их обвинили в шпионаже и арестовали. Так Катя оказалась в камере № 38, а Николай Гегечкори, кажется, был расстрелян. Бедная Катя часто, глядя на меня, вспоминала дочь, которая была младше меня всего на два года. Бывало, прижмет меня к груди, плачет и оглядывается на волчок в двери, чтобы не увидел охранник. Она научила меня перестукиваться через стенку с соседними камерами…
В ту ночь, когда я впервые переступила порог камеры № 38, Екатерина и Тина смотрели на меня с сочувствием. Только захлопнулась за мною дверь, как посыпались вопросы: откуда я, за что посадили, сколько мне лет. Но я, оглушенная увиденным и бессонной ночью, свалилась как подкошенная на нары и уснула.
Много чего я наслушалась и насмотрелась в камерах и коридорах НКВД. Нечеловеческие крики с разных сторон, соседки по камере, которые корчились от боли... Иногда ведут на допрос, а навстречу по коридору волокут людей, которые не могут сами идти после пыток.
На одном из первых допросов Гургенидзе показал мне какую-то бумагу:
- Вот, прочти. Это разрешение применить к тебе средства физического воздействия. Я могу с тебя теперь шкуру спустить.
Я молчала. Тогда он схватил меня за волосы (а волосы у меня были длинные, ниже пояса), намотал их на руку и стал таскать меня за собой по кабинету. Я молчала, хотя было очень больно. Потом начал командовать:
- Встань, сядь! Встань, сядь! Руки вверх, руки вниз! Руки вверх, руки вниз! На колени! Поднимись!
Я должна была выполнять эти бессмысленные команды до полного изнеможения, пока руки и ноги не опухали. Но бить меня почему-то не решались, почему - не знаю, знаю только, что Лилю Чиковани, которая была на два года старше меня, тоже не били.
Зато вдоволь издевались по-другому. Самое страшное, когда избивали других, а меня заставляли смотреть на их мучения. Видела, как били резиновым кнутом женщин, как пытали и били по самым чувствительным местам полуголых мужчин и заставляли их бегать на четвереньках. Много чего я видела, о чем не могу говорить и не хочу вспоминать. Я тогда забывала, где нахожусь, и готова была кинуться на помощь, но одним ударом в спину палачи быстро приводили меня в чувство. Следователь угрожал и со мной так поступить, если я буду отпираться. Часто меня сажали в карцер, который находился в полуподвальном помещении: полтора на полтора метра, цементный пол, крохотное отверстие в двери, тусклый свет. Быстро становилось душно, и я начинала метаться, как зверь в клетке. Один раз в сутки давали 200 граммов черного, твердого, как камень, хлеба и два раза - по кружке воды. В углу стояла параша. Можно было задохнуться от зловония.
Но я никогда на допросах не плакала, никогда не взывала к жалости своих мучителей».