Не заткнешь волков голодных, воющих дотемна.
Дура-девка в горячке шепчет: "Это моя вина".
Дура-девка заварит в кружке горький зелёный чай.
Что застыла на пороге, красавица, ну, встречай
дорогого гостя. "Только б мне, только бы со мной!
Ну и черт бы с ними всеми - с совестью и виной!
Лишь бы кожей согреваться ночью, сияньем глаз,
лишь бы только не убили, не разделили нас!".
Он рычит и воет вдвое чаще, чем говорит.
Он к луне постылой сердцем тянется - аж скулит.
Он, скорее, лютый зверь, чем кроткий ручной щенок,
неотёсан, но читает без азбуки между строк.
Ты сама хотела этой участи, да, сама?
Что тебе подружки боли - совесть да и вина?
Ты росла ему под стать, как вскормленная с ножа,
только не на четырёх, на двух по дорожке шла.
По кривой дорожке. Звали "лапочкой" в доме дочь -
угораздило же волка из лесу приволочь!
Смотрят синие глаза: "Оставим щеночка, мам?
Он ведь плачет, он совсем ведь маленький, не отдам!".
Так волчонок и остался рядышком, словно брат.
"Нехорошим делом это кончится", - говорят
все, кто видят дуру-девку с чёрным недобрым псом.
Видят каждый вечер: на спине он её несёт
в крепость леса. А она, пропащая, шепчет вдруг:
"Говори со мной по-человечески, милый друг".
Поседела, пожелтела, высохла дуры мать,
когда ночью вышла дочку из лесу зазывать.
Вышла дочка, за собою гордо она ведёт
чужака с горящим взглядом. Это, конечно, волк.
И напрасно всей деревней стали его травить.
Он ушёл, но неразрывна с девкою волка нить.
Что застыла на пороге, красавица, ну, встречай!
Он вернулся, он к любимой дуре пришёл на чай.
