"Былое и думы" Уже много лет эта книга стала своеобразным тестом на нравственную вменяемость. Людей моральных от неё тошнит, у них начинаются головные боли.
Книга гнетущая и аморфная, вязкая и смрадная. Оценки перекошены, портреты искажены и необъективны, суждения кривы: «свои» - ангелы, «чужие» - демоны. Голохвастов, двоюродный брат автора, блестящий, образованный и честный человек, сделавший государственную карьеру, обрисован с сарказмом, граф Бенкендорф, умный Дубельт и Николай I вообще лишены личности. У Дубельта «черты имели что-то волчье и даже лисье, то есть выражали тонкую смышлёность хищных зверей», у Бенкендорфа «заурядное остзейское лицо было измято, устало, он имел обманчиво добрый взгляд, который часто принадлежит людям уклончивым и апатическим»... Портреты единомышленников описаны через внутренний мир, недруги — только внешним обликом, и внешностью все и исчерпывается.
Везде двойная мораль. Когда какой-то пристав кого-то обхамил – он царский сатрап. И тут же сам Герцен обхамил какого-то доктора, но это же он, Герцен, ему можно. Он постоянно совершает те же деяния, кои осуждает в других.
Современники говорили, что он был обаятельным собеседником. Но в "Былом" - тягомотная эклектика: слезливый лиризм, излишняя наблюдательность к мелочам обыденной жизни, крестьянское просторечие рядом с философскими пассажами и не к месту употребляемыми тут и там иностранными словами. Постоянные внезапные переходы от случайной дорожной встречи к отвлечённым размышлениям, от конкретного описания - к уклонениям от темы в сторону, это беспорядочное блуждание, "поток событийности", пропущенный через весьма необъективную, неумную голову и нечистую душу.
А уж стилистика... Ни одного словечка в простоте, язык вымучен, коряв и изломан, рубленные предложения и бессмысленные обороты речи. Для романа это слишком публицистика, для публицистики слишком много глупой романтичности. Обилие пустых деталей нервирует, утомляет и неумение отличить важное от второстепенного. Вам подробно описывают французского жандарма с усами и красным носом на встрече Гарибальди, но объяснить, зачем вам его усы и нос – никто не может. Герцен точно скажет, в каком кафе на какой французской улице он пил коньяк с каким-то художником – и дальше последуют длинные рассуждения о французах и проституции, и вы напрасно будете ломать себе голову – зачем вам так подробно говорили о коньяке и художнике? У него рваное, алогичное, дискретное мышление, фиксирующее массу ненужных подробностей, но вычленить подлинные события, понять их из этого путаного писания абсолютно невозможно.
И если такие люди были властителями дум…