С Тусей я сблизилась из корыстных побуждений. (Нет, конечно). Но, будем честными, это могло бы быть так. Потому что Туся обладала набором неведомых мне умений и навыков, а также опытом, достоверно недостижимым для меня в хоть сколько-нибудь обозримом будущем.
Например, Туся умела красить ногти. Сама. На обеих руках. Поочередно. Каждую руку. Ровно. Как тебе такое, Илон Маск?
Я не то чтобы тешила себя тщетной надеждой у нее этому научиться, мне просто нравилось находиться рядом с человеком, который обладает подобными квалификациями.
Одно лишь наличие такой женщины рядом несколько отдаляло перспективу умереть обезумевшей, нищей савраской, которую мне предрекала мама. Потому что я не умела ничего Женского. Весь круг моих умений сводился к олимпиадам по русскому языку и химии, мечтательному лежанию на подоконнике и ожиданию, когда инопланетяне заберут меня обратно, потому что тут мне делать решительно нечего.
Туся же умела все женское и человеческое. После 9 класса вместо того, чтобы читать «Тихий Дон» и прочее безумие, числящееся в списке внеклассного летнего чтения, она пошла работать продавцом в отдел обоев. Ну, ничего себе!
У нее был график, была касса, ключ от кассы, слово «коллеги» в лексиконе и даже платонический служебный роман. Теперь, оборачиваясь назад, мы, конечно, думаем, что роман этот был в одно действующее лицо и несколько воображаемый. Но все же значительно менее воображаемый, чем мой роман с графом Корфом.
В общем, Туся была предметом моего восхищения.
Я же в нашем союзе выполняла роль креативного кластера имени себя самой. Например, сажала Тусю в кусты, выкрикивала: «Сделай умное лицо! Нет, свое убери, сделай умное!», и фотографировала в режиме ч/б. Интеллигенция и богема.
Вообще, Туся была буфером безумия этого мира и единственным физически существующим гарантом того, что все не так уж плохо.
Формула этой магии была проста: Туся была толерантна ко всему, но ни в чем из этого не участвовала.
Не знаю, как можно достигнуть такой мудрости в 20 лет. Но у нее это врожденное. Некий дар. Как умение дышать под водой, но более сильная магия.
Жили мы в разных городах и по большей части переписывались. Поэтому выглядело всё так: я писала ей пяти страничную повесть о том, как вчера мы с Л. всю ночь катались на машине в драматическом молчании, а после завтракали в круглосуточной забегаловке. Тоже, конечно, в драматическом молчании.
Потому что молодость, она создана для драматического молчания. В 30 еще наговоритесь. А пока накал драмы был невыносимым, и все это выливалось на Тусю.
В ответ от нее приходило короткое сообщение: «Я вчера купила трусы. Три штуки. А еще приходила мышь ночью. Вот».
Пока я страдала и собиралась кого-то любить навечно, Туся просто жила. И своим примером ненамеренно показывала мне, что, в целом, это возможно.
Именно с Туси, а точнее с нашего с ней сосуществования в одном мире, началась моя догадка о том, что мир объемен и многомерен.
Что драматичность жизни, мягко говоря, субъективна. И иногда —
на пике безумия, драмы и прочего сербского арт-хауса — эту опцию можно отключать (чтобы от перенапряжения не сгорели все предохранители): ходить в магазин, покупать трусы, гладить кота. Спать ночью, в конце концов.
Не все время. Но иногда можно.
