На фоне всякого расплохого и всеми осуждаемого есть в жизни в России один момент — тонкий, неочевидный, никем не замечаемый.
Я и сама не знаю достоверно, хорош он или плох. Так что примем его вне какой-либо оценочной системы. Примем его как действительность, которая есть и которая не абсолют ни хорошего, ни плохого, а эклектика разного в неведомых нам пропорциях.
Так вот, сухой факт и данность:
Российская действительность резко снижает накал драмы.
Сколько ни пей вина на берегах Фонтанки и Карповки, сколько ни скули над бессмертной своей любовью, сколько ни думай о высоком, ни поступай низко, а потом опять — ни думай о высоком, сколько ни возвышайся своими страданиями над сытым обывательским благополучием, сколько ни тасуй фатум и Бога, Бога и фатум, тебе в 7 утра при пересадке с площади Александра Невского до Садовой в толчее наступят на ногу, растолкают локтями как лопастями кухонного комбайна все твои хрупкости и нежности.
А два пьяненьких мужика, завидев тебя в шелковых китайских брюках и прозрачной мотыльковой блузке, плывущую в тихой грусти по Комендантскому проспекту и напевающую тихонько:
«Ты вечно в маске, где твой взгляд?», крикнут тебе вслед: «Хорошая песня! — икнут от восторга и тут же добавят, — мы Вам сейчас тоже споем».
И будут верны своему слову, как редко бывают верны мужчины своим словам. И будут верны ему незамедлительно. И покатится вдоль всех подъездов, от первого и до пятого, провожая тебя до самого перекрестка: «Я любил ейоооооо, были утки на прудуууууу…»
Далее последует блаженная тишина, которую ты по глупости посчитаешь за конец сего неожиданного конкурса поэтов-песенников для слабоумных. Но нет, это лишь пауза, необходимая автору песни, чтобы обдумать дальнейший ход мысли.
И поэтому после короткой обнадеживающей заминки где-то у третьего подъезда тебя догоняет: «Но пришлооо другое лееето, и я больше не придуууу».
И ты поймешь, что эти два пьяненьких мужика конкурс выиграли.
Потому что ты страдаешь чужими словами и чужой музыкой, а значит, и чужим сердцем. А вот тебе — и слова, и музыка авторские, экспромтные, своим сердцем спетые. И они, хоть и пьяненькие и неказистые, все верно поют: «Ничего не останется прежним, когда придет другое лето. Ни любовь твоя бессмертная, ни уточки на пруду».
И сколько ни думай о своём возвышенном, а Леночка-администратор попросит тебя, раз уж ты все-равно идешь на улицу, купить ей «салат мимоза грамм сто пятьдесят, пожалуйста».
И хоть ты трижды вся в шелках и кружеве, будь добра отсчитать на кассе «девяносто два рубля тридцать копеек» и на обратном пути тасовать уже не Бога и фатум, а размышления о том, что вместо 150 грамм мимозы тебе взвесили 250, и будет ли готова Леночка заплатить девяносто два рубля тридцать копеек, если она просила в полтора раза меньше, и ей столько мимозы не надо?
Или же съесть у нее 100 непрошенных грамм мимозы и взять с нее тогда за 150 грамм, которые были изначально запрошены, а за 100 грамм заплатить из своих? Вот и весь твой фатум. Но если это мой фатум, то где мой Бог?
Нужен же Бог, чтобы ехать на самокате по ночной Петроградке к Крестовскому, левой ногой так «ать-ать» — ритмично толкаться от асфальта, доехать до воды и, не притормаживая, не замедляясь, прямо на ходу спрыгнуть с самоката и привалиться грудной клеткой к бетонному парапету.
И замереть над черной водой, и помолчать минутой скорби и почтения над пустотой внутри себя. Люди всё пытаются выговорить пустоту (оттого и говорят пустое), а пустоту надо вымолчать.
И сколько бы ни пришлось говорить о низком, но поступать благородно, а потом стыдиться, потому что хорошим быть стыдно, и тогда опять - для баланса - говорить о низком, я приду вымалчивать пустоту внутри себя над черной водой.
И там мой Бог.
И если жизнь наша игра, то карточная.
И мы тасуем фатум и Бога каждый день: Леночку-администратора и предощущение первого снега, скидки на молоко и свет на узком горлышке металлического кувшина в полдень, Икею и Троице-Измайловский собор, случайный нелепый ceкс и тишину рядом с истинно любимыми.