Кто придумал его отмечать? Чужой, совсем странный день - не Новый год, который все любили, не ортодоксальное Рождество, потому что к церкви еще не охладели (и даже цикл еще не начался), не Хануку, потому что все вокруг были хотя бы по бабушке, а вот это? Кому, вооруженному тщательно сберегаемым, но все равно затертым еще единственно возможным Адрисовским изданием, пришла в голову эта идея? Макс? Не Макс? Гришка? Илюшочек? Через 30 лет все не то, чтобы исчезло, но покрылось туманом, и контуры больше угадываются, чем видятся. Пусть будет Макс – как-то это ему идет.
В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Год, наверное, 89й или 90й, Москва, уже начавшаяся предногодняя суета, в магазинах ничего, кроме грязного снега на полу. Кофейная халва? Нет, это такой дефицит, что ее не достать. Я не уверена, что я даже знаю, что это на вкус. Но надо ли? В магазине на Пятницкой у меня полно знакомых алконавтов. Я не интересуюсь порвейном Агдам, и алконавты пропускают меня без очереди. Грузинское - красное и белое. И вот кто-то смешно отряхивается в прихожей от снега, и пахнет морозом и как-то добытыми мандаринами
Так и осталось. Рождество – запах. Корицы и яблок, гвоздики и карадмона, дешевого вина, из которого вот точно уже Макс варил очень даже пристойный глинтвейн, дальних странствий, мест, где никогда не придется быть, некоего праздника, который вроде бы как и не существует, но который как бы и есть.
И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою – нимб золотой.
Самое лучшее в Рождестве – выбирать елочные украшение. Ими начинают торговать в октябре, и еще не отшумел Хеллуин, а магазины уже ломятся от шариков, блесток, ангелочков, овечек, оленей, мышек, балерин в пачках, и тематических щипцов для колки орехов. В мире так немного настоящего, подлинного, того, что не подчиняется ходу времени - и запах горячего вина с корицей и елочной мишуры в самом начале списка. В самый темный час, в самую бесконечную ночь – но можно сварить глинвейн по старому рецепту и разглядывать овечек и ангелов. Неизбежность чуда. А кто там во что верит... Да разве есть разница? Чуду ведь нет не эллина, ни иудея, а только терпкое вино и смешные игрушки.
Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства –
основной механизм Рождества.
Некоторое время меня настораживала принципиальная бесснежность нашего Рождества – это тот единственный день в году, когда даже я не стала бы возражать против зимы. Но теперь мне даже нравится, что поздняя осень совсем неотличима от ранней весны, и небо уже неожиданно высокое, и почки набухли. Сегодня, к примеру, был совершенно весенний день – и коты, тоже учуяв скорые перемены, высыпали на улицу, слушать бодрых птичек, и с сопением вдыхать воздух, решая, не пора ли брачеваться.
Нет, зима еще не закончилась – но весна уже где-то совсем рядом. Через пару недель или через месяц, но зеленую травку украсят уже пробившиеся из под земли первоцветы. Даже если случится снег, мороз или какая прочая напасть, Рождество уже прошло, и чудо весны теперь совершенно неминуемо.
Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет – никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.
Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь – звезда.
Всех с праздником.
Тех, кто верит. Тех, кто не верит. Тех, кто верит исключительно в цикл азота. Тех, кто не верит даже этому. Причастных. Несведущих. Чуду все равно кто вы, где вы, какой масти – оно все равно случится.
И те, кто пока его только ждет... Пряное вино, и запах хвои, и елочные игрушки, которые не бывают фальшивыми – пусть они скрасят ожидание. В самую темную, в самую длинную ночь, нужна звезда. Пусть одна, но обязательно нужна. И пусть она сегодня взойдет над всеми.
А завтра будем гусей жарить – жирных рождественских гусей. И наряжать котов. И поедать еду, и вместе с котами погружаться в сытую дрему. Что и не подремать, если мир повернулся в правильную сторону. Он всегда в нее поворачивается, просто когда ночь длинная и темная, это не всегда сразу видно. Но однажды... Смотришь в небо, а там уже утро.