У него сильные бицепсы, широкие плечи и грудь атлета. Я бы хотел, чтобы у него был выше лоб. Но лбом он в мать. Ему всего 14- ть, но ростом он, как мужчина. Я говорю ему: сегодня мы повторяем дроби и их свойства. Он говорит: «отвали!». И смотрит волчьими глазами. Это нормально. Я к этому привык. Глазами, кстати, он тоже в мать. Сегодня он ещё ничего. Иногда он так расходится, что мне хочется подойти и взять за ухо, как в детстве. Но то недетское, что в нём уже появилось, мешает это сделать. И я говорю, так, как если бы был его командиром, а он моим подчинённым: сынок, параграф три, упражнение сто двадцать восемь, это надо сделать!
Через неделю у нас пересдача по математике. Он ложится на живот и закрывает подушкой голову, давая понять, что разговор окончен. Если повторить задание, он скажет: мне плевать. Это вовсе не значит, что ему плевать, но он так скажет.
Во всю кровать вытянуто его гимнастическое тело, от которого не могут отвести глаз девочки, когда он раздевается на пляже. Он ладно скроен, мой паренёк, это правда, но мозгами он тюфяк!
«Вот здесь надо высчитать дискриминант», говорю я, показывая ему учебник. Он поворачивает голову и смотрит на меня, как приговорённый к смерти арестант на пришедшего его постричь цирюльника. Его взгляд говорит: только подойди и я за себя не ручаюсь!
Я повторяю задание, делая вид, что изучаю страницу учебника. Он взмахивает ногой, чтобы выбить книгу у меня из рук. Но я уже знаю этот приёмчик, и просто отвожу руку. Теперь мы смотрим друг на друга, он с ненавистью, я с иронией. Потому что я знаю, когда он вне себя, это уже прогресс. Так он, по крайней мере, искренен. За бурей обязательно последует штиль, это тоже уже известно.
Когда он лжёт, это куда хуже. Раньше на предложение заняться математикой, он говорил: «хорошо», а потом исчезал на весь день. Когда приходил, на улице было темно, и он заявлял: «поздно уже, завтра позанимаемся». А назавтра было то же самое.
И вот однажды, после очередного его «хорошо», мы сцепились. Мы стояли и трясли друг друга, как два биндюжника. Он кричал: «пошёл ты со своей математикой! На чёрта она мне? Я в ней ничего не понимаю! Она мне не нужна!». Я тоже его тряс и говорил: катись отсюда, если считаешь себя взрослым. Собирай шмотки и убирайся!
Тогда он впервые сел и стал заниматься. Возможно, он прав, думал я, глядя на то, как цифры у него то подскакивают, а то сплетаются друг с другом, как слетевшая с катушек, обезумевшая проволока. Человек всю жизнь занимается танцами, а ему суют математику. Только представляете, танцует Нуриев, вдруг кто –то поднимается из зала и кричит: милостивый государь, а теперь решите –ка нам квадратное уравнение и тогда мы вам так поаплодируем - закачаетесь!
Но правила придумал не я. Хотя в детстве мне иногда казалось –я! И я так отстаивал свои правила, что ко мне боялись подходить. Особенно родители. Они не настаивали. Не хочешь учиться -не учись, вот как они говорили. Они думали, что так сохраняют мир в семье, или так проявляют своё уважение и любовь ко мне. А потом случайно выяснилось, что это было равнодушие.
В результате, я поступил совсем не в тот институт, о котором мечтал, а в другой, в который меня взяли. Они даже не знали, как я их ненавидел за это! За то, что они не проявили упрямости, не уговорили меня, не использовали все возможные способы заставить меня учиться. Пусть ценой моей ненависти к ним. Короче, я так не буду делать. Пусть сын меня ненавидит хоть всю жизнь, но я не дам ему бросить престижную школу из -за какой -то там математики!
Теперь перед собой я снова увидел себя. Этот мой новый «я» крупнее, выше и злее того моего прежнего «я», и тоже хочет устанавливать свои правила. Поэтому я полон решимости переубедить его.
«Я ничего не понимаю!» в очередной раз говорит сын, швыряя на пол ручку. Я подбираю ручку, смотрю в тетрадь, а дальше замечаю: раскрой скобки, потом сократи в числителе и в знаменателе. Он снова сидит. Ему не понятно, что значит раскрыть скобки. Вдруг он спрашивает: «А икс на икс это два икс?». Боже мой, да Нуриев и тот наверно знал, что икс на икс это икс в квадрате! Вдруг я понимаю, что у нас нет шансов.
Потихоньку я ухожу в другую комнату, чтобы набрать учительницу математики. Когда она берёт, наконец, трубку, я прошу её отсрочить повторный экзамен. Я начинаю объяснять ей всё с самого начала, с трёх его танцевальных лет. Я в ударе. Я описываю этапы его жизни, я говорю: он всю жизнь танцует. Эта школа -студия его единственный шанс стать человеком, получить профессию. Вы ему загубите карьеру. Ну, сдаст он на «три» или даже на «четыре». Но не будет он всё равно ни Огюстеном Луи Коши, Ни Колмогоровым, ни Лейбницем! Он танцор, так пусть танцует! Зачем вы нас мучаете? Мы два месяца не можем спать! Над нами висит дамоклов меч этой пересдачи. Мы не знаем, перейдёт он в другой класс или нет.
Но математичка не хочет слушать. Во- первых, он её обидел. Он ей что –то сказал на уроке. Но это не главное. Главное, что она сейчас далеко, за триста километров от Москвы на даче и вернётся нескоро. Только один раз за рождественские каникулы приедет в столицу, на день рождения к внуку. Тут выясняется, что её внук и мой сын родились с разницей в два дня. «Может, он к вам подъедет куда –нибудь, робко начинаю я. «Пожалуйста, в честь дня рождения». «Не может быть и речи!», отрезает она и кладёт трубку.
Я возвращаюсь к сыну. Он на том же месте. Икс у него болтается в воздухе, как дуэт слипшихся спинами Петрушек, снятых на камеру сверху. « Я не знаю», говорит сын. Странно, также, как он хорош на сцене, также он безобразен и во время занятий математикой. «Всё, хватит…», говорю я, думая отобрать у него тетрадь и послать всё к чёрту. Но тут снова звонит телефон. В трубку я слышу голос математички: «ладно, так и быть, считайте, что вы сдали. Пусть это будет мой ему подарок на день рождения. Делаю это также ради вас, чтобы вы не переживали, а могли спокойно отдыхать в Рождество, как все нормальные люди. Но, имейте в виду, в январе, когда начнётся учёба, я с ним поговорю, так ему и передайте»!
«Счастливчик», подхожу я к сыну и глажу ему чуб. «Чего?», подозрительно спрашивает он. «Ничего, ничего, продолжай заниматься, всё хорошо»…