Два месяца провел Степан в изоляторе. Все это время каждую субботу Людмила, закинув по дороге Настену матери, ездила в желтый дом с балконами и медной кровлей. На следующий день, более-менее успокоившись, напившись корвалолу, потренировавшись перед зеркалом держать себя в руках и выглядеть счастливой, забирала дочку домой.
Степана выпустили за неделю до 8 Марта, о чем Людмиле торжественно сообщил следователь. Накануне сходила на рынок, накупила соленьев. Дорогой хотела купить что в подарок мужу, да не нашлась. Заехала в торговый центр «Литейный», схватила с полки одеколон в черной обложке. Побрызгала бумажку… запах показался приятен — смесь табака и дерева.
Степан вышел худой и серый, и пахло от него не то смолой, не то фанерой — странный запах, который начинает источать тело заключенного — не ошиблась с одеколоном. Людмила стола рядом с такси. Бросилась мужу на шею. Заплакала.
— Ну… что ты? Что ты? Кончилось все.
Пока Степа мылся, поставила в духовку курицу. Настрогала на скорую руку салатов. Выставила на стол маринованные рыночные огурчики и помидорчики, припасенную к случаю бутылку «Хортицы» и два стакана.
Степан устало опустился во главе стола, сгорбился — восемь недель в сизо плитой еще лежали на нем — ничего распрямится, и будет все как прежде.
У нас.
Людмила налила. Степан залпом опрокинул в себя стакан.
— Давай только вот что. Как там, меня не спрашивай.
Люда накрыла мужнину руку своей рукой, погладила, забралась пальцами меж пальцев.
— Подожди! А ты то что? — спохватился Степан. — У нас вино есть?
— Нельзя мне, — улыбнулась Людмила, откусила огурчик и втянула губами рассол. А потом, довольно жуя пересоленную снедь, мокрой в рассоле рукой похлопала себя по животу.
— Давно ли?
— С того самого дня, — солгала Людмила и сделала как могла кукольное лицо. Степан смотрел на жену, и лицо его от настоявшегося воздуха свободы, от водки, от жениных застольных прикосновений, а скорее, от ожидания ласк ее ночных, медленно расплывалось в улыбке.
Тогда Людмила встала, обошла Степана, обвила худую шею руками, поцеловала в темя. На русой щетине пеплом лежала седина. А до того то не было — выходит, все правильно сделала. И наконец успокоенная, прижалась к голове мужа губами, выдохнула, как будто выдувая из нее сомнения. Степа теперь дома, и это главное, а то, что было — перекрутится как-нибудь, перетрется. Она… уйдет в декрет и не вернется. Только бы Марта чего не учудила. Стереть ее из всех контактов к такой то матери. И телефоны поменять.
Ладно, об этом я подумаю потом.
— Вкусно, родной?
— Спрашиваешь.
— Курочки еще?
— Отчего ж нет?.. — сказал довольный Степан, послушно придвигая пустую тарелку. — Настю когда заберем? Завтра?
— Завтра, родной, завтра. Ешь, кушай, хороший мой.
