Весь вечер Людмила проходила по мужнину маршруту: из коридора в кухню, из кухни в комнату. Вспомнила некстати, как собирались соединить кухню с залой и сделать таким образом студию. И так удачно еще две комнатки останутся: одна как есть Настина, вторая для малого. Только… как теперь? И ждать Степана… сколько дадут? Четыре? семь лет? А может, на условно обойдется? С условкой можно жить. Из спорта Степу выгонят, а он без бокса жить не может, но это можно пережить! –- ничего! — переживем как-нибудь! пойдет куда-нибудь еще. Куда? А она дождется, конечно, и при самом худшем раскладе — всенепременно обязательно дождется.
Только бы вернулся живой! И снова вспомнила сериал: злые сокамерники — страшные люди в наколках; коварные вертухаи; лесоповальный мороз — лагерные ужасы окружили Людмилу плотной непроглядной стеной. И с этого момента чем больше себя уговаривала, тем больше распаля в себе ужас.
Не в силах терпеть в двенадцатом часу позвонила Марте. После шестого зуммера девушка взяла трубку.
— Не разбудила? — всхлипнула Людмила.
— Не-а. Ты ж знаешь, я рано не ложусь.
Откуда знаю? мелькнула мысль.
— Мне бы… переговорить…
— Я даже знаю с кем.
— Думаешь, правильно? — спросила Людмила, понимая уже предмет переговоров с Вересовым, но смутно осознавая, которым образом она все это выдержит.
— Не, мать. Ты меня в эти вопросы не впутывай. Аркадию позвоню. Жди звонка.
Телефон зазвонил уже в первом часу. Людмила сидела с нокией в руке. Услышав трель (что-то из классики), едва не выронила трубку.
— Завтра в два ждет тебя у себя на даче. — Марта начала диктовать адрес.
— Подожди, ручку возьму.
Марта подождала. Люда трясущейся рукой записала. О месте краем уха слушала. Находилось за городом. Час – полтора езды — час – полтора кошмара. А больше ничего.
Кончилось бы все побыстрее.
— Это… вся информация? — спросила по редакторской привычке.
— Не вся. Ты это… можешь?
— Что могу?
— Дуру то из себя не строй. Думаешь, чаи с тобой распивать будет?
— Да… — еле выдавила из себя Людмила. — Могу.
— Ну вот. Оденься поприличнее. Туфли возьми. Он это любит.
Ночь не спала. На следующий день заранее часа за четыре начала собираться. Завезла Настю к Авдотье: не знала сколько продлится искупление. Да и пребывание дочки дома в тот момент, когда ее мать вернется домой после того как… казалось немыслимым. Авдотья что-то говорила, Люда не слушала, мыслями была погружена в предстоящее действо. Как отключиться этого всего и ничего не чувствовать? А потом забыть?
За пятнадцать минут до назначенного времени явилась по указанному адресу. Дом оказался о двух этажах, высокий желтый с балконами и медной слегка подернутой зеленой ржавчиной кровлей. За желтым с башенками забором виднелся второй этаж. В угловой комнате за занавесями горел тусклый свет. Значит, не врали про Аркадия. Дом явно не из простых.
Не думать ни о чем, не думать! Выключить голову!
Дрожащей влажною рукою нажала кнопку вызова. Посмотрела в объектив камеры.
— Кто?! — рявкнул голос из Преисподней.
— Лопухина Людмила. — ответила, как школьница на уроке.
Тут же раздался щелчок. Дверь чуть подалась и отошла от ворот.
Людмила вошла во двор. Постояла, потерла руки. Направилась к дому. Вересов ждал в холле: Людмила увидела его в вышитом золотом халате и байских шароварах. Стеклянные двери распахнулись. На пороге Людмила оглянулась. Аккуратный присыпанный снегом дворик. Молоденькие стройными рядками елочки и туи. Замерзший пруд, милый вымощенный камнем мостик раскинул руки над ледяным ручьем. Таджик с огромной цинковый лаптой оторвался от работы и смотрел на Людмилу.
— Валил! Чего стоишь?! — вывел Людмилу из забытья рык Вересова.
Людмила замерла в нерешительности — пересечь ли порог, который разделит жизнь на «до» и «после». Лицо главреда, обрюзгшее после новогодних затей, с обвислыми бульдожьими щеками, знакомое и временами милое. Заботливое, а сейчас чужое — все человеческое, что было в нем, покинуло его. Черные как смоль глаза сверлили людин лоб, как будто хотели проникнуть в голову и прочитать мысли. Все вокруг скрылось, осталась молодая и эта звериная обрамленная черными кудрями голова, и ощутила Людмила исходящую от нее напор и ярость, и могущество, которому только и оставалось, что подчиниться.
За спиной Вересова мерцал галогеновыми светильниками огромный холл.
— Ну что стоишь то? Входи.
Людмила пересекла черту.
Стены и коридор тонули во мраке. Справа от арки витая в литых ажурных перилах лестница вела на балкон, вдоль него с разными интервалами располагались массивные темного дерева двери, крайняя справа была распахнута. Огромный красный диван, низкий — похожий на тот, что стоял в кабинете, — раскинулся у стены рядом с стеклянным бамбуковым столиком. На столике гранитным обелиском возвышался гладкий без кнопок с одним только пульт. Напротив дивана висела широченная в полстены плазма. Жаркие точки галогеновых светильников вырвали из полумрака картины над лестницей. Лица портретов все как один уставились на Люду.
Посреди наступившей тишины напольные часы пробили трижды.
— Ступай на второй. По балкону пройдешь, там дверь открыта, — сказал Вересов, — туда иди. Там спальня. Дверь увидишь, за ней туалет и душевая. В порядок себя приведи.
Людмила кивнула.
— Иди. Я скоро поднимусь.
— Не заплачу. — прошептала Людмила. И поднимаясь по лестнице, продолжала повторять про себя эти три слова.
Все, что происходило потом, то расплывалось перед глазами вырастающими один из другого оранжевыми кругами, то представало в омерзительных подробностях, достойных точности замедленной съемки. И только через год свалялось в памяти в старый пестрый ковер, покрытый пятнами коньяка, выделений и плесени.
Прошло четыре часа. Людмила вышла из дома без тени косметики на лице, не чувствуя ног под собою, направилась к калитке. Вызванная Вересовым такси ждала у ворот.
— Когда Степу… последнее слово застряло в потрескавшемся пересохшем горле.
— Будет знать, как… — Вересов не договорил, смягчился. — Когда надо, тогда и отпустят. А ты… в следующую субботу, сюда.
— Как?! Мы же договаривались?!
— Мы не о чем не договаривались! Как штык чтоб была здесь. В то же время.
И распахнул перед женщиной дверь.
Как села в машину, не помнила. Водитель спросил, что с ней, махнула рукой. Сняла перчатку, впилась зубами в ладонь, чтобы не впасть в истерику.
Воистину женская психика покрепче мужской — пощадила Людмилу — на подъеме к городу забылась сном. И хотя снов сто лет в обед не видела, приснилась ей золотая рыбка в аквариуме. А Степа ее родной любимый… Степа ждал дома — она его не видела, но знала. Только хотела желание загадать, машину подбросило на лежачем полицейском. Проснулась, окунулась в серую безотрадную реальность, и снова стерпела. Посмотрела на руку: на ладони наливались багровым следы от зубов.
В коридоре разделась, побросала сапожки и одежду на пол. Метнулась в ванную. В зеркало смотреть не хотела, но неистребимое в женщине любопытство взяло верх. С той стороны на Людмилу глянуло лицо утопленницы. Волосы на лбу слиплись, белки глаз покрылись красной паутиной полопавшихся капилляров. Боль прошла, но истерзанное нутро продолжало гудеть, как ссохшиеся трубы, по которым пустили вдруг горячую воду.
Перешагнула борт ванной, взяла душ, открыла что есть мочи краны, направила поток на голову. И только тогда, стоя под горячими струями, разрыдалась.
Перейти к 10-й завершающей части
