Дорогой завезли Настену к людмилиной матери Авдотье Павловне, попили чаю, еле отлипли от разговоров. Теща была к Степану расположена, считала что лучшего зятя не найти, а зарабатывать можно и побольше, ну да ладно, спасибо что не пьет, не курит (как отец — всенепременно добавляла), по кабакам не шляется (как брат ее, людин дядька — иногда вспоминала), во внучке души не чает.
А коли так, не пора ли о втором подумать, вместо чем дурью маяться? Всякая дрянь только и случается на этих ваших корпоративах. Сказала между прочим, что сердце у нее ноет. Но собрались — не возвращаться ж домой при полном параде?
— Ну что ты, мам, опять начинаешь?
Как в воду глядит, пронеслась в людиной голове мысль о возможной беременности, воистину: сердцем видит. Подумала, не похвалиться ли, что само все решилось, не сговариваясь, и может, уже и на сносях, — а все самое лучшее получается, вестимо, когда его не планируешь. Прислушалась опять, ни тепла, ни дуновения в животе не ощутила. Решила вперед времени не забегать.
Но том расцеловали по очереди Настену, девочка всхлипнула — в этот раз как ни странно оставаться с бабушкой не хотела. В коридоре придержала Авдотья дочь за рукав, погрозила зачем-то пальцем, строго, как в юности, когда Людмила, начав уже принимать формы, отправлялась гулять с веселой и пестрой девичьей толпой:
— Смотри у меня!
Степан в это время замешкался на лестнице. Люда догнала, обняла под руку, прильнула щекой — о эти женские штучки, когда знает, что не права! — растапливают каменистое мужское сердце. На выходе из подъезда сказала мужу, мол мать не любит коммерсантов. Степа нахмурился, словно почувствовал что-то.
