Вересов ехать в больницу не хотел, кричал, что обойдется, инцидент исчерпан, забыли и проехали, веселитесь мол дальше, а он домой уедет на такси, но Марта чуть не силой запихнула главреда в рафик-газель с красным крестом на борте.
Степан затормозил, стоял и смотрел, люди обходили его, кучковались по двое и трое, заводили разговоры, поглядывая время от времени на Степана, он же не обращал внимания, словно мыслями был далеко. Люда чуть не в охапку потащила его к гардеробу, накинула на мужа пальто, замотала шарфик на шее — сама не соображала, что творит.
Уже у двери один из тех парней, которых встретил Степа в туалете, сказал:
— Вы не можете просто так уйти.
Аффект первых минут как рукой сняло.
— Да пошел ты! — громогласно рявкнул Степан. — Или ты тоже хочешь?!
Парень испарился.
На пороге Степан обернулся:
— Может, и еще кому прописать?! Швалота!
Супруги вернулись домой в настроении крайне взволнованном. Степа ходил из комнаты в кухню, из кухни в коридор, из коридора в комнату, бубнил что-то под нос, Люда с трудом разбирала слова, попробовала успокоить, он оттолкнул, не сильно, но случилось такое впервые. От неимения другого опыта Люда решила к мужу не лезть. Забилась в уголок на диване, включила телевизор, закуталась в плед. По телику как назло сериал шел, из тех, что днем не смотрят: менты, зэки, робы, тюрьма.
Праздники как следует отпраздновать не получилось. Двадцать девятого января зазвонил телефон, старый кнопочный панасоник — звонить ему доводилось раз в год, иногда реже. Люда взяла трубку. Степан стал рядом, и глядя на лицо жены, утвердился в худших своих предположениях.
Люду вызывали на допрос как свидетеля. Да, пока только ее. Да, можно завезти повестку, но сейчас праздники, с транспортом туго, не соизволит ли она сама явиться. Тем более, это в ее и мужа интересах. Завтра в три часа дня.
Опять Настену пришлось к матери закидывать, тут уже Людмила чуть не в истерике рассказала, что произошло. Авдотья опустилась на тумбочку, принялась причитать.
— Говорила я ведь говорила.
— Ладно, мам, не накручивай! — а у самой в глазах слезы.
На допрос Людмилу отвез Степан. Довел до серой железной двери. Обнял, поправил выбившиеся из косы локоны.
— Говори все как есть.
Людмила слезно кивнула. И говорила. Как все было… говорила, и тут же вылетало сказанное из головы. Некоторые вопросы просила повторить. Из всего действа запомнился дознаватель — молоденький парень с голубыми глазами, вчерашний школьник — вид его и голос вызывали расположение.
Да плакат на стене, лист, отпечатанный на лазернике, прописными ажурными буквами на листе было написано:
Я ЛЮБЛЮ СВОЮ РАБОТУ.
Я ПРИДУ СЮДА В СУББОТУ.
И КОНЕЧНО, В ВОСКРЕСЕНЬЕ.
Людмила узнала шрифт: Венеция, его используют на поздравительных открытках.
Допрос Степан сидел в машине. Когда Людмила вернулась, почувствовала запах табаку. Но ничего не сказала: не хотела уличать мужа — Степан бросил курить еще в год знакомства.
Было это 30 декабря, аккурат 31-го Степана прямо от новогодней елки и забрали: явились двое в серых макинтошах, явили Степе постановление о возбуждении дела и повелели собираться. Люда, как услышала, ахнула, засуетилась, отвела испуганную Настю в комнату.
— Мам, фто случилось?
— Ничего, дочь. Ничего. Посиди, поиграй.
А разве скроешь, когда руки ходуном ходят и никакой возможности нет дрожь эту унять, и ноги — как будто ватные стали. Когда Степана обнимала в дверях, хотелось разреветься, вцепиться в мужа и не отпускать. Сдержалась, не захныкала. Хотела, чтобы муж ею гордился. Серьезность положения, хотя и понимала, но не душой а разумом, который обманчив: то и дело норовит надеждой лживой подкупить.
— Все хорошо будет. — Степан провел пальцем по жениной щеке.
Попробовал улыбнуться. Улыбка вышла неестественной, словно у мертвеца.
Новый год встретил Степа в СИЗО. Люда отвлекалась чтением Настеньке сказок: ни голоса своего не слышала, ни смысла не понимала. Время до Рождества тянулось медленно, как дурной сон.
После рождественских вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял человек в цивильном. Повестка вам на второй допрос явиться, завтра, в три часа дня. У Люды все похолодело. Спросила как там? Человек не ответил. В три часа! Ну почему не утром — отделаться и к стороне. Тут же отругала себя за эту мысль: какое к стороне, когда муж в изоляторе, и плохо ему!
Ох как плохо! Вспомнила сериал, тогда еще он показался ей дурным знамением. А и какое тут знамение, когда было ясно: Аркадий просто так публичное унижение с рук не спустит. Не тот человек. И связи имеются. И сам как лиса: кричит одно, а делает другое.
Настена прибежала с книжкой.
— Когда папа вернется?
— Скоро.
— Почитаешь мне?
— Потом. — а она все стоит, бледная осунувшаяся. И сорвалась тогда Людмила на крик: — Сказала же! Потом!
Настя в слезах убежала, Людмила упала на диван и разрыдалась — впервые в этой истории. А когда немного успокоилась, подняла глаза к потолку и возопила:
— Ну что?! Доигралась?!
Слез предстояло ее пролить еще немало.
