С того дня для похода на рынок просила Степана пойти с ней, мол, сумки донести. Поджарый высушенный Степан один только раз спросил зачем, когда все можно в «Перекрестке» в двух шагах от дома приобрести, на что Люда на ходу сочинила, что с детства любит бочковые соленые огурчики. И правда, малой любила надкусить огуречную попку и выпить рассол, но потом в первые годы взросления, как заиграл в крови гормон, вкус поменялся.
Степан без лишних разговоров брал жену под руку, Настену за руку, так и шли — любо-дорого посмотреть на семью. И было в его виде и глазах что-то, что заставляло мужчин не только попридержать языки, но и в упор не смотреть, не разглядывать слишком рьяно Людмилу. Да и кавказцы вольностей не позволяли, то ли из уважения к чужой собственности, то ли наметанным глазом узнавали в Степе бойца.
Люди же чистые в помыслах (большая редкость в наши дни), увидев эту семью втроем, наполняли сердца свои радостью.
При том, что Людмила за Степаном как за каменной стеной себя чувствовала, Степан жену не ограничивал, и если надо было ей подруги день рождения отметить, не возражал, когда веселье и за полночь переваливало, слова грубого не сказал. Но сам всегда встречал. Может, сомнения не были ему чужды, вот и хотел убедиться, что все пристойно.
Людмила явных поводов для ревности не давала, но иногда посещало ее странное чувство — ершики начинали крутиться в шее, сначала медленно, затем быстро. А в животе мощный старик как будто поворачивал штурвал, наматывая на него внутренности — прозвала злого шута то ли серьезно, то ли в шутку дед Фоллопий. Состояние это было весьма неприятное.
Придумчивая на ментальные забавы Людмила научилась снимать кручение следующим образом: одевалась как можно более открыто, что при ее умышленно мешковатом гардеробе (платье все как одно доходили до щиколоток) было непросто, и шла одна на рынок. Становилась у прилавка, перебирала овощи, сама же боковым зрением, а скорее кожей, старалась уловить, смотрят на нее или нет. А как тут не смотреть, когда на родине у себя такое вряд ли увидишь, поскольку женщины там более поджары и загорелы, а и сюда приехал, может, не столько затем, чтоб денег заработать, но на славянок молодых молочных поглазеть, и там и еще чего? Так и стояла, перебирала огурчики, покрываясь алым румянцем. Как только продавец открывал рот, намереваясь, видимо, сказать одну из тех фраз, которые Людмила, сама их отчасти придумав, выучила уже наизусть, — стремительно уходила; обратной дорогой не шла — летела. Когда же на нее не обращали внимания — такое тоже случалось — настроение мгновенно улетучивалось. И вот почему.
