Женщины смотрели на нее с плохо скрываемым раздражением.
Случалось это обычно на улице, когда иная молодящаяся дамочка бальзаковского возраста, проходя мимо, окидывала Людмилу стремительным и колким взглядом — пыталась обнаружить недостатки. Не найдя оных, фыркала или закусывала губу. Особенно заметно стало проходное уличное неприятельство теперь, когда семейство Лопухиных, прибавившись в потомстве, прогуливается в полном составе по аллее, которая ведет от дома номер пять по Яблоневой улице к роще, что отделяет город от полей аэрации.
Степан жилистой загорелой рукой толкает перед собой коляску с трехмесячным чернявым Димкой, второй рукой держит за руку первоклассницу Настену всю в бантиках, а Люда ведет девочку за другую руку, и так они, довольные и улыбчивые, заполняют счастьем всю аллею. Для одинокой овуляшки зрелище непереносимое.
Не семья — загляденье.
Словно и не было ничего.
У мужчин же и раньше крепко пришкваривало мозги при виде Люды: всем своим видом и сложением, а пуще всего выражением легкого стыда на лице, которое она не напускала, но получалось само собой, эта молодая женщина представляла собой штучку, пройти мимо которой невозможно, не испытав приятное волнение, свойственное всякому нормальному самцу при виде дородной здоровой самки. Поравнявшись же с нею, вселяла она мысли из тех, ради которых любители джапанских комиксов качают денно и нощно артбуки с пышными милфами.
Мангу с нее рисовать — такова первая мысль человека, расположенного искусствам, когда он видел Людмилу Лопухину, в девичестве Ставреву.
Вид этой женщины вызывал не столько вожделение, сколько мысль о потомстве — что для мужчины все равно желанию сугубо плотскому — все в ней самым лучшим естественным образом было приспособлено для вынашивания плода, для родов и кормления. Была Людмила пышна формами, не отказывая себе в лакомствах вроде зефира и жареных в хрустящей корочке окорочков, сохранила все достоинства фигуры, являвшей собой знаменитый мужской фетиш, называемый еще песочными часами.
Происходила Людмила из обрусевших болгар, ступивших на украинскую землю во времена турецкой войны. Не иначе, предки наградили столь восхитительными телесными особенностями. Полукровки, как известно, бывают очень хороши собой.
Мастью выдалась в мать: довершала ансамбль тугая сплетенная из темно-русых волос коса, которую Людмила по юношеской привычке закидывала наперед, и тогда стянутый цветной резинкой с бусинками хвостик красиво переливался на груди.
Комплексовала здорово из-за слишком выраженных достоинств, а еще из-за того, что суженый, которого любила всей душой, достался ей щуплый, и чуть пониже ее — это была, впрочем, мелочь. Небольшая с ладошку разница в росте с мужем образовала первую причину, по которой Людмила одевалась скромно если не сказать мешковато, и не носила каблуков. Вторая, главная причина, состояла в том, что мужчины, южане особенно, сворачивали шеи, и часто говорили вслед. Чтобы не слышать слов, принималась напевать «Буратино» вполголоса — сия привязчивая песенка прочно вошла в ее жизнь.
