Мир говорит о погоде и о политике, хоть запирайся и не выходи на улицу.
Морюшко ходит к психологу, к аналитику, чтобы в себе разобраться. Оно волнуется.
Море пьёт чай с лавандой, ромашкой, мятою. Кружка щербатая, синяя, от родителей.
Знает про фазы депрессии и принятия, только звучит это как-то неубедительно.
Мнет осьминога в руках, открывает форточку.
"Мальчик, ты умный, ты добрый, возьми да сшей меня,
я не всегда хорошо выхожу, но фоточки
постят мои на страницы без разрешения.
Да потому, что никто со мной не считается.
Что я такое - жидкость без права голоса.
Будь они хоть европейцами, хоть китайцами, лезут ногами мне в душу, босые, голые,
вместе с кругами, с песнями, с аквалангами, с розовой жабой, с резиновой жёлтой утицей.
Гуру, скажите мне честно - я очень странное?".
Гуру глядит на море. Оно волнуется.
И вспоминает - вот раньше как было здорово,
солнце лови, а щекотно, оно хихикало. Гладь себе лунных моллюсков, баюкай хордовых,
а не сиди тут во вторник нервозным хиккою.
У аналитика тоже свербит мучительно.
Словно песок угодил, а никак не вытряхнешь,
словно все это, чему столько лет учился он,
ночью не засыпая,
корпя над книжками,
стало ужасно мелким, пустым, безжалостным,
кислым, кислей, чем несвежие щи из щавеля.
И человек становится рыбой с жабрами.
Падает в море и больше не возвращается.