«Платья — узко. Юбки — узко. Брючное — роди меня, мама, обратно! Блузки плохо скрывали налитое… Идти и так не хотелось — её еле уговорили. Надавили, подстебнули: «Пссс! Боишься, што ли? Да, все свои будут. Не тарахти». Она просела и согласилась.
И — как следствие оказанной бесхребетности — полезла шерстить шмотки. Строго и принципиально. Примерила всё, что казалось уместным мероприятию. И удалось натянуть и даже — редко, с риском — застегнуть. Вот так, «берёзой белой». Втянув в себя щёки, брюхо и понты. Стояла она, пред огромным — чтоб ему! — зеркалом. При великолепном — яки в театральной гримёрке, всё, на хрен видно… — освещении. И убеждала себя — отступить ещё возможно. Надо только показать все эти остатки «былого величия». И приглашающий сам — бегом, опрометью, с подвываниями — отпустит её, на все четыре. И даже премию выпишет — торт «Киевский», 1 кг. Для закрепления эффекта!
Она избрала для психической атаки наиболее одиозное. Встряхнула чреслами, для убедительности. И выплыла «варягом» — в нейтральные воды. День стоял во всей красе. Она соответствовала дню — на все сто!
Он сидел за столом, в гостиной. Копошился в планшете, изучая гнусные новости. И гонял футболистов — «Кубок УЕФА», на минуточку — плохо справляющихся со своими ежедневными будничными, весьма дорогими обязанностями. Матюгам и задушевными советами. Отсылая ежеминутно «лучи добра» в телек с немерянной диагональю. На шорох тафты обернулся. Вскинул влажный и проникновенный взор. Привычно нагрел ухмылку, на уста. Она окаменела — «вот, сейчас, разгромит, пуще любого нападающего!» Собрала внутренне весь непрошибаемый оптимизм. Заготовила ответный улыбон — «не больно-то и хотелось…» И…
«Дорогусик! Всё — окай! И платье чудненькое. Не помню такого? Из Майями привезла? Идёт тебе, слов нет! Так и носи, каблучок можно повыше. Росточку прибавишь — маленькая ты у меня. Мммм. Только бровки посильнее начерни и губы там, красненьким. Чёт ты бледненькая, какая-то. А всё прочее. Прелестно! Прелестно. Прел… Кудааа? Зачем?..» Крайние два адресовались не ей. А дырявому голкиперу. Она повернулась — дружно, натаскано, с огоньком — на голых пятках. И зашагала, путаясь в подолах вечернего платья охренительного цвета «свежая фуксия». К себе. Демарш не удался...
Сидя, в огорчении, перед туалетным столиком. Сосредоточенно ваяла план мести. «Погоди ж у меня. Дорогусик... Я к этой тафте, шторной — не помню в каком бреду заимела! Такой макияжик сделаю. Охранник, при дверях, не пропустит. Заблудшей женщиной обзовёт. И пообещает сдать в полицию нравов. Но тебе — голубь — будет уже всё равно. Публика твоя — лощёная! — разглядит, что ты привёл. И приткнуть к приличному обществу пытаешься. И осудит. И подвергнет. И не простит… Да! Не простит!»
Бурно рванула — смерчем, торнадо, огненным сполохом — в ящики и недра полок. Огребла и выложила на столешницу самое-самое. Отвязное — «миновав пубертат, таким и не пользовалась». И начала прикидывать — куда какой колор положит. Чтоб, значит, поярче, погуще, поотчётливее. Приговаривая ласково: «Бровки, говоришь. Будут тебе. Бровки… И красенькое. Непременно. Обещаю… И каблучок. Найдёёём… Мужик в сетке тебе важнее жены законной, обожаемой. Так мы сместим. Акцент жизни!.. Ахнуть не успеешь — сюрпризом завален будешь. Да! Да — сюрпризом!.. Ммммм...»