Один – это два.
Два – это четыре.
Четыре – это восемь…
.
Я должен называть их – сны.
Я называю их – пробуждения.
Они приходят каждый раз ближе к трем, в часы сладкой послеполуденной дремоты, когда вроде бы все дела переделаны, и с работой уже все, и осталось только сидеть в кресле на веранде, или в саду, смотреть, как играют ребятишки где-то там, за воротами, как изредка проедет экипаж, и снова летняя сонная тишина.
.
- …так вы говорите, вы засыпаете…
- …я бы сказал – просыпаюсь.
- Простите?
- Ну… по ощущениям больше похоже на то, как будто я просыпаюсь…
- Интересно… и… что вы видите?
- Серое.
- Что – серое?
- Да ничто… просто… серое вокруг, наползает со всех сторон, и я знаю, что там, где серое, раньше был город…
- Вы видите город?
- Нет… я просто знаю, что он был.
- А вы сами где?
- В каком-то трейлере… в трейлере, да.
- В трейлере фильма?
- Не-ет… в металлическом таком…
- На колесах?
- Ну да… то есть, нет… у него нет колес… а вокруг все мертвые…
- И этот сон…
- …не сон… понимаете… это больше похоже на то, как будто я просыпаюсь…
- Когда это началось?
- Слушайте, ну вопросы вы задаете…
- Не помните?
- Не…
- ….а надо вспоминать… обязательно…
.
Вспоминаю.
Обязательно.
Вот сейчас и начну вспоминать, стряхну с себя сонное оцепенение, выберусь из кресла, опираюсь на палку, пойду по тропинке…
- Ты чего?
Это супруга. Поднимает голову, смотрит на меня оторопело:
- Ты чего так?
- Да…
- Все хорошо?
- Да все… все хорошо…
Супруга отступает, понимает, что не хочу говорить – знает, что что-то случилось, её не проведешь, не обманешь, слишком долго вместе, так долго, что уже нет отдельно её, отдельно меня, уже имен нет, есть только – вместе…
Когда началось, когда началось… Может, когда родился Сен, это мой внук, Сен, потому что – Сентябрь, это Берта его так окрестила – Сентябрь. Берта… а может, все началось, когда родилась Берта, да, Берта, моя дочь…
Нет, все-таки Сен. Сентябрь. Про которого Берта жалуется, что ничего не просит, ничего не хочет, не в масть пошел, не в Берту, то ли дело Берта, которая всегда, вся, с рождения – хочу-хочу-хочу…
Сен. Когда он родился. Вспомнить, когда он родился. Кажется, в сентябре, потому и Сентябрь. Прошлого года. Ну да. Я его еще на елку водил. Стоп. Водил. На елку. Как я мог его водить на елку, если он в сентябре только родился, как он мог ходить от игрушки к игрушке, подолгу разглядывать хрустальные снежинки, резные сани, домики с огоньками, а я втолковывал Берте, да нормальный пацан, не у всех же, как у тебя, шило в попе…
…пробуждения…
…нет, тогда их еще не было…
…или все-таки были?
А вот ведь черт, вот не помню же…
.
…Тридцать два – это шестьдесят четыре.
Шестьдесят четыре – это сто двадцать восемь.
Сто двадцать восемь - это двести пятьдесят шесть….
.
- …понимаете… пробуждения… они… они как часть меня самого, как часть моего мира, вот как небо, как вега, как вода в реке… как дети, как внуки…
- …стойте-стойте, дети и внуки появились же когда-то? Это сейчас они для вас часть мира, а когда-то же появились, верно?
- В-верно…
- Ну вот, вспоминайте давайте…
.
Вспоминаю.
Берта.
Берта, которой всегда все надо, которая – хочу-хочу-хочу, которая – а я не хочу в школу, а я хочу на сцене петь, которой я втолковывал, значит, в музыкалку ходить будешь, потом – в слезы, что в музыкалку не взяли, потом – в слезы, что в другую музыкалку взяли, а там опять вставать по утрам, потом – в слезы, что в маленьком кафе по вечерам поет, а не на большой сцене, потом…
…Берта…
Сколько ей лет, черт подери, когда она родилась… Мне все кажется, что ей лет пятнадцать, да какие пятнадцать, у неё сыну семь лет, значит, ей… двадцать семь… двадцать пять… нет, не сходится, не может быть Берте так много… или это для меня уже все годы сливаются в стремительный поток, пролетают слишком быстро.
Но Берта, Берта… должен же я что-то помнить, её первые шаги, держится за мой палец, шлепается на пол, или как она ползать начала, или…
…нет.
Не вспоминается.
Не так не вспоминается, как бывает, когда вылетело что-то из памяти, а так… будто и не было вовсе…
Берта, Берта… должен же я что-то помнить, а вот, слезы, слезы, хочу в Париж, хочу в Париж, на сцену, и я тут – так покупай билеты, так гостиницу забронируй, что ты как маленькая… А ведь она и была маленькая, это я её все приучить пытался, хочешь чего-то – так давай, дерзай, добивайся, все в твоих руках… это я в противовес тому, как меня в детстве шпыняли, нельзя-нельзя-нельзя, потому-что-я-так-сказала…
Берта…
А потом слезы-слезы-слезы, потому что до Парижа не доехать…
Не доехать…
Откуда это, черт возьми, не доехать, откуда это – список стран, до которых невозможно добраться…
.
…потом снова сон.
Я должен сказать – сон, но я называю это – пробуждение.
Мне страшно, я знаю, что оно подбирается, ближе, ближе, ближе – неукротимо, неотвратимо, серое, бесформенное, со всех сторон.
Там, на горизонте, ничего нет.
Там был город.
Я знаю – там был город.
И надо встать, и надо бежать от беды, и не получается встать, тело не слушается – как бывает во сне, и некуда бежать, потому что серое – со всех сторон…
.
…засыпаю, вижу себя на кровати в спальне, в своем доме, крайнем у леса, кто-то скребется по крыше, должно быть, совы…
Супруга смотрит на меня, все понимает…
Я тоже понимаю.
Понимаю, что молчать уже не получится.
.
…двести пятьдесят шесть – это пятьсот двенадцать…
.
- …это сказка какая-то страшная есть… Что мир все больше исчезал, со всех сторон его пожирало что-то серое…
Сидим на кухне.
Пьем чай.
Летняя ночь заглядывает в окна.
- …это фантазия чья-то была… - продолжает жена, - может, фантазии твои умирают, ты их оживить должен…
Смотрю на жену, вспоминаю, что хотел спросить про Берту, помнит ли жена, как Берта родилась, не может она не помнить этого, черт подери, не может…
Смотрю на жену.
Смотрю на…
Смотрю…
…черт…
А ведь этого не может быть, говорю я себе, не может быть, почему она молодая, почему ей лет двадцать на вид, не больше, не может этого быть – через годы и годы, каких бы там омолаживающих кремов у неё не было…
- Ты… ты чего?
- Да все хорошо… Ну, снится и снится…
Я не спрашиваю про Берту.
Не спрашиваю.
.
Дергаю колокольчик.
Только бы отец был дома, говорю я себе, только бы.
Отец…
…спрашиваю себя, сколько лет может быть отцу.
Не знаю.
Не знаю.
Ему было семьдесят, когда я привел в дом же… еще невесту, а не жену, отец еще ворчал, хоть бы в комнате убрал сначала, что ли, прежде чем такую красоту приводить, ну ничего, барышня, вы его к рукам приберете, хоть вы его человеком сделаете, раз у меня не получилось…
Ему было семьдесят лет.
Тогда.
А сейчас у нас уже Берта, а сейчас у нас уже Сен… Хватаюсь за соломинку, говорю себе, что Сену лет семь, значит, Берте, ну… э… лет двадцать пять минимум, значит, отцу…
Говорю себе, что так бывает, что живут и до ста, и до ста пяти.
Бывает.
Бывает.
Бывает, черт возьми.
.
…пятьсот двенадцать – это тысяча двадцать четыре…
.
…серое…
Почему отец так бледнеет, когда я говорю – серое, почему меняется в лице, почему когда я спрашиваю его, видел ли он серое – он говорит нет, но почему он тогда так испугался…
…почему…
.
- …знаешь… - отец потягивает кофе, придерживает чашку, - я вот что думаю… это может быть пророчество какое-то… то, что еще не случилось… но произойдет…
Холодок в сердце.
Сглатываю.
- Как думаешь… - мой голос меня не слушается, - это… это неизбежно?
- Думаю нет, знаешь… если бы неизбежно, тебе бы не снилось ничего такого…
- Думаешь… предупреждение?
- Да, что-то в этом роде… Чтобы мы знали… чтобы успели остановить это…
(продолжение следует)