Чувякин закатал выше локтя рукав своей щегольской кремовой рубахи, вытянул сильную загорелую руку, сказал коротко, словно скомандовал:
— Давай!
Петька замешкался. Смотрел, как Чувякин сжимает и разжимает кулак, заставляя полногрудую русалку, наколотую выше его толстого запястья, приглашающе двигать лиловым своим хвостом, и глупо улыбался.
— Брось зубы скалить! Ну же! — строго повторил Чувякин, и тогда Петька, чуть оттопырив полную нижнюю губу, сопя, надрезал натянутую кожу у локтя на чувякинской руке длинным лезвием дивного чувякинского складного ножа с костяной ручкой, с серебряным колечком на конце ее.
— Теперь давай ты! — сказал Чувякин и небрежно опустил рукав рубахи.
Петька — он был в голубой майке с короткими рукавами — вытянул свою руку. Загар к нему приставал плохо, кожа была белая, как у девушки. Чувякин взял у Петьки свой нож и вдруг резким, сильным взмахом провел в воздухе черту перед самыми Петькиными глазами. Петька отшатнулся. Чувякин довольно засмеялся и сейчас же ловко, углом надрезал кожу на Петькиной руке. Приложил свой надрез к надрезу Петьки.
Лицо у Чувякина было бледное, неяркий свет редких уличных фонарей смягчил его резкие черты, в темных пристальных глазах появилось выражение странной нежности.
— Теперь мы с тобой братки до самой гробовой доски! — сказал Чувякин.— Я теперь ради тебя жизнью не пожалею, Петруха.
И сейчас же живое выражение нежности в чувякинских глазах померкло, на губах заиграла издевательская ухмылка, глаза снова стали прежними — бесстрастными и пустыми. Две черные дырки под низким от начеса лбом.
— Но смотри... ссучишься — каюк тебе! А я ссучусь — мне каюк. Понял, Петя-петушок?
Холодея от преданности и восторга. Петька кивнул головой.
Чувякин достал из косого кармана узких модных брюк поллитровку, отодрал металлическую мягкую пробку.
— Надо выпить по такому случайному случаю!
Запрокинув голову, он прямо из горлышка стал лить в раскрытый рот высокоградусный напиток..
Петька смотрел на Чувякина и с тем же чувством восторга и преклонения перед ним думал, что он, Петька Горохов, наверное, родился очень счастливым человеком на земле, если судьба наградила его таким замечательным, загадочным, ни на кого не похожим другом и побратимом.
Выпив половину, Чувякин протянул поллитровку Петьке.
— Пей!
Так же, как Чувякин, запрокинув голову, Петька высоко поднял бутылку и влил в себя то, что в ней оставалось. Напиток неприятно обжег его внутренности, но потом блаженная знакомая теплота разлилась по всему
Петькиному телу, легкий колышущийся туман поплыл у него перед глазами, и появилось такое ощущение, будто он свалился с берега в реку, и сильная вода подхватила его и куда-то понесла на гребне своей широкой, могучей и теплой волны. С этим ощущением бессильной подчиненности подхватившему его темному потоку Петька не расставался потом всю эту роковую для него ночь.
— Погуляем сегодня, как следует! — объявил Чувякин.— Да брось ты бутылку, что ты ее, дрянь, держишь, как переходящее знамя! У меня еще одна имеется.
Петька лихо, с силой бросил пустую бутылку на мостовую, осколки стекла со звоном разлетелись в разные стороны.
— В новые дома пойдем! — предложил Чувякин. — Там Нюрочка, краля моя, живет, я ее сейчас вызову, она для тебя подружку свою приведет. Ох, ягодка - девка!
— Поздно, пожалуй, — промямлил Петька.
— Для меня у Нюрочки моей нету такого слова «поздно»!— гордо сказал Чувякин. — Я только свистну — и она вот она! Вся целиком тут передо мной, как лист перед травой. Пошли, Петя-петушок!
Они двинулись по пустынной ночной улице. Пронзительно высоким тенором Чувякин запел.
Оборвав вдруг песню, обернулся к шагавшему сзади Петьке:
— Теперь у нас так будет, что — тебе, что — мне, все пополам. Не отставай, браток!
Улыбаясь, счастливый Петька прибавил шагу и пошел рядом с Чувякиным.
До новых домов дошли быстро. Дальше за пяти- и восьмиэтажными каменными коробками, за неширокой лентой окаймлявшего их асфальта тянулись пустыри, поросшие мелким кустарником, песчаные откосы, овраги, а еще дальше угадывались во тьме черные грозные конусы елового леса.
В домах уже спали. Ярко светились лишь редкие окна.
Чувякин и Петька зашли на обширный чистый двор, сплошь залитый асфальтом, обсаженный молодыми липами. Слабый свежий ветерок нешумно перебирал их листву, посеребренную чистой погожей луной. Во дворе не было ни души.
— Вон ее подъезд! — почему-то шепотом сказал Чувякин, показав Петьке на раскрытую дверь одного из пятиэтажных корпусов. — Четвертый этаж, направо. Сейчас я ее, киску чудную, сюда приведу, познакомлю тебя с ней честь по чести, потом она сбегает за подружкой — та тоже тут где-то обитает. И пойдем мы четверочкой в овраг... песенки петь! Стой здесь, никуда не уходи!
Он ушел, и Петька остался один. Острое чувство тревоги на миг овладело им. А вдруг не вернется Чувякин? Останется там, наверху, у своей чудной киски, забудет про своего побратима? Нет, не может быть! Не таков Чувякин. Сердце у Петьки билось сильно и часто, хмель забирал круто. Он взглянул на спокойное звездное небо и вспомнил, как недавно зашел в клуб и — сдуру! — попал на лекцию про космос.
Лектор объяснял, что обязательно должна быть такая планета — не в нашей Галактике, так в другой, — где есть развившаяся жизнь, и, следовательно, там, возможно, живут мыслящие существа, похожие на людей. Врет, трепло очкастое! Нету такой планеты. Вертятся по своим скучным орбитам раскаленные пустые каменья — и все тут!
Да и сама-то жизнь человеческая на земле — много ли она стоит? Правильно говорит Чувякин: жизнь, как спичка,— только вспыхнула и вот уже превратилась в обуглившуюся кривую палочку, жжет догорающим пламенем пальцы!.. Ну, что же он не идет, Чувякин!..