Миниатюра из серии «Читая Хармса»
Гарька в задумчивости, столь характерной для его непритязательной внешности и такого же непритязательного ума, гулял вдоль забора местного коммунального пляжа, когда с неба вдруг начали падать коровы.
Опять эти крупногабаритные животные, досадливо подумал он. Опять эти представительницы крупного рогатого скота. Сколько ж можно! И что примечательно, приземлялись они по-разному. Некоторые от удара об землю оглушительно взрывались. Вероятно, это происходило от переполнявших их коровие нутро бродильных соков и распёртых газов. Другие начинали резво подпрыгивать, словно воздушные шарики или теннисные мячики. Третьи же, которые были наиболее шустрыми, резво вскакивали на ноги, вертели по сторонам своими огромными бОшками и, обильно гадя вокруг, неслись к косогору, поросшему свежей сочной травой.
Гарька ещё раз опасливо посмотрел на небо, после чего натянул лацканы своего чесучового пиджака на свои большие лохматые уши и, смешно поднимая худые колени, побежал под «грибок», который сиротливо стоял посередине детской площадки. Прямо коровий дождь какой-то, подумал он с прежней досадой. Даже коровьепад. А ещё боремся за звание коммунистического труда! Он забежал под выше упомянутый «грибок» и увидел некоего Ромку Свистоплясова тире Балалайкина. Ромка сидел на корточках и с видимым удовольствием пожирал яйцо (кажется, печёное).
— Ничего себе! — оживился Гарька вместо приветствия, — Сидит тут и яйца пожирает. Совсем совесть обнаглел! — и попытался достать Ромку клюкой, на которую всегда опирался при совершении быстрой ходьбы, потому что в результате перелома у него неправильно срослись переломанные кости на правой ноге и из неё временами даже вылезала большая белая кость, которую за её белоснежный вид принято называть сахерной.
— Своё пожираю, — сухо парировал Ромка. — На свои кровные кУплетое. Так что имею полное конституционное право, данное мне законодательством трудящих масс.
— Это ты-то трудящийся? — ехидно усмехнулся Гарька. — Ты же поэт! Я тебя слышал в тысяча девятьсот... — и он уточнил номер года, — …на ропшинской пересылке, когда сам там сидел по пустяшному делу.
Ромка покраснел. Он не любил вспоминать этот грустный отрезок собственной жизни, напоминавший ему о безвозвратно ушедшем былом.
— Да, я — поэт! — сказал он с вызовом. — Противник насилия в быте. Меня претит от всего будничного. Меня от него натурально тошнит и даже рвёт.
— Фу ты ну ты, какая колбаса! — притворно посочувствовал ему Гарька. — А яйца жрёшь.
— Не жру, а закусываю, — поправил его Ромка. — Потребляю продукт. Потому что печёные яйца благотворно воздействуют на творческий процесс.
Тут оба они разгорячились и принялись спорить о творчестве Роберта Бёртона — современника Шекспира (он же — автор замечательного трактата «Анатомия меланхолии»). И до того увлеклись этим замечательным занятием, что не сразу заметили, как прекратился коровьепад.
Но всё-таки заметили, и тогда выбрались из-под «грибка» и пошли каждый в свою сторону: Гарька — в библиотеку имени местного классика ( к сожалению, уже усопшего) Полового-Седого, а Ромка — в пивную «Василёк», где сто грамм стоило пятьдесят рублей, а буфетчица Римма по просьбе трудящихся совершенно бесплатно разогревала им вкуснющие беляши.
Она была замечательной женщиной, и многие из здешних посетителей предлагали ей руку и сердце. На что Римма обзывала их (впрочем, совершенно беззлобно) алкашами и придурками, а затем с плохо скрываемой гордостью сообщала, что у неё уже есть законный муж, которого зовут Кузьма и работает он трамвайным кондуктором.
Алексей КУРГАНОВ