Проведенная с утренним замиранием сердца инспекция массы туловища на весах в ванной показала отрицательный результат- в полкУ килограммов только прибыло новых бойцов. Видимо, всё-таки сказалась доеденная вчера после пробежки холодная пицца и внепланово опустошённая батарея пивных банок, чтобы ее запить. Поэтому он героически просаботировал завтрак и пошёл на работу голодным. Уже близился обед, а во рту с утра маковой росинки не было.
Работа не клеилась. Цифры в отчетах плыли и нависали, как китайская грамота, бессмысленным нагромождением каких-то значков и он просто сидел и тупил в монитор, имитируя свою офисную полезность. Голова была неподъёмно тяжёлой и чугунной, как шар. И была при этом одновременно какой-то поразительно пустой внутри. Только тягостный свинцовый туман без единого просвета. И нестерпимо сосало под ложечкой чувство голода. Оно накрывало тёмным тяжелым ватным полотенцем, хороня под собой всё.
Он вдруг вспомнил мамины пирожки, с поразительной точностью: их по-домашнему уютный цвет, щекотание в ноздрях их дурманящих запахов, почувствовал тепло от горячей начинки в руке, как проминается податливый панцирь хлебной корки, если чуть-чуть на неё надавить, и даже вспомнил похрустывание маленьких тёплых кусочков лука на зубах. Он сглотнул слюну. Мыслеобразы пирожков пролетали по его сознанию, как беззаботные игривые облачка по небосводу над пустыней. Кружили весёлые хороводы, вереницами исчезали с одной стороны горизонта и трудолюбивыми паровозиками появлялись с другой, улюлюкая, как персонажи мультфильма "Little tree friends".
Иногда один из пирожков подлетал ближе и зависал, как НЛО, всё приближаясь и становясь всё больше, больше, больше и наконец затмевал собой всё. Тогда он начинал погружаться внутрь пирожка, который целиком и полностью становился его вселенной. Эта вселенная каким-то необъяснимым способом периодически мгновенно сменяла декорации: из сытной фаршевомясной становилась сладкояблочной, повидловой и иногда даже картофельнопюрешно-петрушковой, с попадающимися кусочками варёных яиц и тушеной капусты. Он опять сглотнул и рывком вернул себя к реальности.
Пирожки пропали, перед глазами появился тусклый бессмысленный экран монитора и полная тягостного молчания пустыня, на месте которой должны были быть его продуктивные мысли о работе. Вернулись и звуки, судя по которым, коллеги собрались идти на обед.
Он ещё раз сглотнул тягучую и нескончаемую, как у гиены, слюну и решительным рывком оборвал начавший затмевать сознание новый паровозик. Теперь он был из предлагаемых в столовой блюд: дивные сытные фрикадельки в восхитительном жарком бульоне; смачный, сочащийся жиром жареный куриный окорочок с хрустящей корочкой и пюре из ароматной картошки; салат из свежей веселой капустки и масла; маняще-хрустящая ароматная горбушка хлеба...
Внезапной зарницей во весь небосвод его сознания вспыхнула та самая лучезарная блондинка из телевизора, с которой началось всё его похудание, окинула взглядом пищевой паровозик, одарила презрительной ухмылкой его вожделетеля, хмыкнула и, покачивая бёдрами, поплыла в другую сторону небосвода, где ее ждали безупречные кубики пресса того самого пружинистого кроссфитера из телевизора, которому он в одностороннем порядке объявил негласную соревновательную войну. Он машинально положил ладонь себе на живот в безотчётной попытке нащупать там кубики свои, но ладонь вполне предсказуемо встретила только тугая и плоская дрябь толстой жировой прослойки, через которую не прощупывалось ровным счётом ничего.
"НЕЕЕЕЕЕЕЕТ!" чуть не в слух закричал он пищевому паровозику, опять сглотнул слюну, встряхнул головой, чтобы окончательно выйти из объятий гастрономического Морфея, рывком встал со стула и побрёл к кофемашине, попутно бросив взгляд в уголок монитора на часы. До окончания нескончаемого рабочего дня оставалось ещё шесть мучительно долгих часов голода.
to be continued