о переводе на русский язык стихотворений Виславы Шимборской
Не с польского, немецкого, армянского… а на русский. Важно, что именно на русский. Здесь акцент и итоговый результат. С любого, но на русский, который, как некое облако примет в себя слово, окутает и выпустит на свет в верном звучании.
Перевод на русский – не педантичное следование исходной форме, а извлечение из оригинала музыкальности, привычной русскому уху и духу, склонному к ритмике и рифме, при которых содержание принимается с готовностью, даёт живой отклик.
Русская поэтическая традиция – рифмованный ритмизованный стих.
Русский язык гибок, возможности его неисчерпаемы, благодаря арсеналам синонимов, окончаний, суффиксов и прочих соединительных – заменительных – удлинительных – укротительных средств. Всегда можно найти нужное звучание и при этом точно передать смысл первоисточника. При условии, что смысл есть.
Если стихи, написанные верлибром, без урона преобразуются в рифмованные, то невозможно бороться с соблазном перевести их на истинно русский, то есть, кроме русского значения придать им русское звучание – дать ритмизованную и рифмованную форму, посредством которой русское сознание, – или даже подсознание, – заставляет влюбляться в поэзию.
При переводе с иностранных языков на русский принципиальным моментом является вопрос – правомочно ли использовать рифмованную ритмизованную форму, если в оригинале имеем верлибр? Как, к примеру, у Шимборской. Рассуждение складывается на основе трёх составляющих.
Во-первых, что мы стремимся передать в переводе, – несомненно, идею, при помощи которой воплощена тема, потом – точный смысл, соответствие образов и настроения.
Во-вторых, в каком виде русскому сознанию стихотворение наиболее импонирует, – несомненно, в виде традиционной рифмованной ритмизованной системы, созвучной песенному настрою русской культуры. Это подтверждается преобладанием рифмованных стихов над свободными, как в истории русской литературы, так и в современности.
В-третьих, на каких основаниях может быть ограничена свобода взявшегося за перевод поэта в выборе формы, которую он придаст исходному тексту, переводя его на русский, – несомненно, такие ограничения неправомочны. Невозможно отнять у поэта право вести поэтический диалог тет-а-тет с автором стихотворения, подхватывать намёки, развивать догадки, акцентировать, предлагать аналоги.
Из ныне существующих переводов Шимборской на русский практически все представляют собой свободный стих, что соответствует оригиналу. Рифмованных переводов единицы. Но перевод – не корректный подстрочник, а самостоятельное произведение. Не буквальное механическое следование форме, а использование всех приёмов без исключения с одной целью – донести до читателя голос переводимого поэта во всей его свежести, красоте.
Понимание переводчиком «о чём стихотворение» – ключевой момент перевода. Угадывание игровых моментов – приёмов работы переводимого автора со словом и смыслом – второй, более сложный уровень проникновения в суть его поэзии. И, наконец, изложение переводимого стихотворения с учётом особенностей русского языка и особенностей читателя, воспитанного на этом языке.
В какой степени переводчик может ручаться, что перевёл слова оригинала с тем смыслом, который закладывал в них поэт? Здесь нет абсолютной уверенности и не может быть. Перевод так же индивидуален, как индивидуально прочтение. Нередко случается, что тот, кто читает стихотворение, насыщает его смыслом, который автор не имел в виду, о котором автор не задумывался. Строй стихотворения, последовательность изложения, акценты подталкивают читателя к собственному выводу и пониманию.
Переводчик ставит своей целью передать замысел поэта с максимальной точностью, но это не значит, что погружение в стихотворение не откроет ему какие-то новые точки зрения, глубины смысла. И он уже не сможет оставить их без внимания, пожертвовать ими. Потому что они – звенья в логической цепи понимания переводчиком переводимого произведения. В наборе одних и тех же слов может проступить несколько образов, и переводчик обопрётся на тот, который ему ближе.
Крайне важно, что дороже переводчику в стихах переводимого им поэта, что для него главнее всего? Если форма, то это будет один перевод. Если мысль, настроение – другой. Что важнее – форма или содержание? Решать тому, кто берётся за перевод. Но если форма мешает передаче содержания, если не позволяет выразить его на хорошем русском языке, если смысл стихотворения из-за этого остаётся тёмным, то надо искать другую форму.
Изложенные на русском в свободной форме стихи Шимборской утрачивают какую-то тайную польскую музыкальность, которая слышна в оригиналах, становятся похожи на пустой подстрочник, из них ускользает неуловимое несказанное. Предложить им рифмованную форму – это попытка восполнить утрату польской музыкальности музыкальностью русской. Польский смысл ложится на новую мелодию. У Шимборской имеется удивительный потенциал гибкости, который в русле другого языка позволяет сохранить цельность стихотворений, их естественность.
Любое художественное произведение складывается из фактуры и акцентов. Именно акценты закрепляют индивидуальность произведения. Фактура работает на них, но её собственное значение не столь существенно. Сохраняя смысл стихотворения, закрепляя в переводе ударные акценты и приёмы, поэт-переводчик может позволить себе быть более свободным в работе с фактурой. Несовпадение отдельных мест перевода с вариантами, сделанными другими поэтами и переводчиками, – закономерный результат индивидуального прочтения.
В стихах Виславы Шимборской крайне важна идея. Её часто путают с темой. Но тема – это то, о чём говорится, а идея – тот приём, которым раскрывается тема. Все темы извлечены поэтессой из окружающего мира, из обычной человеческой жизни. События пережиты ею лично, прочувствованы, глубоко осмыслены, имеют отчётливо сформулированный вывод, который почти никогда не назван, но весь строй стихотворения подводит к нему.
Ярко-индивидуальное осмысление тем, поднятых в стихах, изобретательность в их преподнесении указывают на большой ум поэтессы, проницательность, прекрасное чувство юмора, без которого невозможно высокое искусство, указывают на наличие вкуса и чувства меры, - что проявляется в каждом стихотворении, в каждой строке.
У Шимборской все стихотворения умные, но изысканность изложения не делает их скучными. Читатель должен сам догадаться, где спрятана кнопка разгадки, при нажатии на которую выстреливает спираль понимания. Стихи Шимборской доступны каждому, но высочайшее наслаждение доставят читателю просвещённому.
Перевод нескольких стихотворений Виславы Шимборской был выполнен в рамках конкурса переводов, объявленного в конце 2015 года. Учитывая, что традиционно Шимборскую переводят свободным стихом, установка на перевод в рифмованный стих была в какой-то мере вызовом традиции, и успеха в конкурсе не принесла. Однако в результате работы, которая представляла собой любопытнейшую головоломку, было переведено двенадцать стихотворений Шимборской, каждое из которых – острая философская зарисовка:
Две обезьяны Брейгеля
Музей
На Вавилонской башне
Изумление
Классик
Яблонька
Стихотворение в честь
Есть такие, кто
Движение
Портрет женщины
О не состоявшемся походе в Гималаи
Монолог для Кассандры
Погружение в глубинный смысл польского стихотворения имело первой целью найти нужную ритмику. Эта ритмика чувствовалась в контексте, как идущая волна, как пульс. Будто внутри написанного по-польски стихотворения, в игре слов существовала подсказка, заложенная изначально. Извлечение ритма из свободного стиха Шимборской превратилось в своеобразную интеллектуальную игру.
В стихотворении «Две обезьяны Брейгеля» обезьяны смеются над человеком, не знающим историю людей, и, подсказывая, намекают на цепь превращения видов. Для обезьян теория Дарвина почётна, для людей – унизительна. Шимборская не явно, но однозначно указывает на это. Остроумно обыграна «цепь».
Две обезьяны Брейгеля
Вот этот длинный про экзамен сон:
в окне две обезьяны на цепи,
а за окном простёрся небосклон
и моря синь кипит.
Историю людей я тут сдаю.
Но всё забыла, на беду мою.
Смеётся обезьяна, та, что в фас,
вторая прячет блеск ехидных глаз, -
когда ж вопрос повиснет в тишине,
она тайком подсказывает мне,
как звон цепи соединяет нас.
В стихотворении «Музей» при переводе важно было отразить спортивный дух парадоксального состязания. Другой задачей было сохранение игры слов в перечне предметов, переживших объекты, для которых были созданы. Далее, важно, что над смертью смеётся именно египетская вещь, пронизанная сознанием вечной жизни, а прочие экспонаты относятся к смерти очень серьёзно. Остроумный штрих – смотритель в музее выглядит старше экспонатов.
Музей
Тарелки есть, но аппетит утрачен.
Есть кольца, но венчающихся нет
уже, по крайней мере, триста лет.
Есть веер – где же личико в румянах?
Блестят мечи, – а гнев? Давно угас.
И лютня не звенит в вечерний час.
Вот вечности наглядная картина,
все десять тысяч фактов – ветошь, лом.
Спит сторож, и усы как паутина,
как пыль на экспонатах за стеклом.
Керамика, металл и птичьи перья
ликуют, молча: смерть побеждена.
Булавке же египетской - смешна.
Корона верх взяла над головою.
Рука перчатке уступила ход.
Ботинок от ноги ушёл вперёд.
Что до меня, то беспокоюсь, право.
Ведь платье состязается со мной.
Упорное, хоть шёлкового нрава. Г
отово победить любой ценой.
В стихотворении «На Вавилонской башне» любовь разрушается непониманием. Двое разговаривают, но не слышат друг друга. Замечательна схема стихотворения – трагический диалог, написанный разным шрифтом. Диалог начинается вопросом «Который час?» и кончается осознанием ненужности знать время, когда погибла любовь.
На Вавилонской башне
- Который час? – Я счастлива, родной,
и нет лишь колокольчика на шее,
позванивать, храня твой сон ночной.
- Не слышала грозы? Выл вихрь всё злее, злее.
Шаталась башня. Словно лев рыча,
на петлях хлопали ворота. – Ты забыл?
Была я в сером, в том,
с застёжкой у плеча.
- И небо взорвалось. – Я не вошла, ты был
там не один. – Я как ослеп сперва
от полыханья света. – Вот досада,
не можешь обещать мне. – Ты права,
всё только сон. – Зачем лукавить надо,
меня окликнул столько раз на дню
тем именем, влюблён в неё? – В надежде
живу, что будешь ты со мной. – Я не виню,
мне догадаться следовало прежде.
- Всё думаешь о нём? – Уже не плачу, нет.
- И это всё? – Люблю лишь одного тебя я.
- Что ж, ты честна. – И мой простынет след,
я уезжаю. – Время не теряя,
уеду. – Как рука твоя нежна была.
- Истрия стара, так лезвие, играя,
в кровь рассекает плоть, но кость цела.
– И не за что, родной. – Который час - не знаю
и не хочу узнать, когда любовь ушла.
В стихотворении «Классик» развёрнута мысль о механизме отделения произведения искусства от создавшей его личности. Поэтессой искусно обыграны слова «квартет» и «квинтет». В первой строке в переводе использовано устойчивое словосочетание «свести со света», а в четвёртой строке в ответ на смысловой акцент польского оригинала включена русская идиома «как мёртвому припарки», хотя слово «мёртвый» в оригинале отсутствует.
Классик
Пара комьев земли – жизнь свела человека со света,
власть маэстро над музыкой – к имени на партитурах.
Тяжкий кашель отныне не будет мешать менуэту.
Не нуждается мёртвый в припарках и горьких микстурах.
Бросят пыльный и вшивый парик во всеядное пламя.
На манжетах чернильные пятна покажутся тенью.
И на свалку уйдут башмаки, затеряются в хламе,
как свидетели, чьи показанья приводят в смятенье.
Унаследует скрипку посредственность, метя всё выше.
И счета мясника извлекутся из нотных тетрадей.
Письма матушки старой сгрызут вездесущие мыши.
Боль несчастной любви вместе с памятью время изгладит.
Перестанут слезиться глаза. Ласку розовой ленты
дочь соседа получит, считая прощальным приветом.
К счастью, мы не чужды романтизма в иные моменты…
На пол сбросят, как пятое, то, что не стало квартетом.
Что не стало квинтетом, туда же швырнут, как шестое.
Смолкнет всё, что сложнее, чем хор сорока ангелочков,
и, как лай, как икота жандарма, вниманья не стоит.
Заберут с подоконника даже алоэ с горшочком,
блюдце с ядом мушиным, флакон, где осталась помада.
И откроется вид, – да какой! - и во сне не приснится.
Вы увидите сад. Только прежде тут не было сада.
Потрясённые смертные, слушайте, вытянув лица,
в восхищении слушайте все, не лишённые слуха,
распахните же уши, к окну обратясь головами,
станьте слухом и вслушивайтесь с замиранием духа, -
всё вокруг в этот миг превращается в слух вместе с вами.
В стихотворении «Изумление» настойчиво задаётся во всех вариациях вопрос, на который нет ответа. Этот вопрос однажды задаёт себе каждый человек, потом привыкает к тому, что ответа нет, и забывает. Стихотворение замыкается образом насторожённой собаки, вглядывающейся в непроницаемую тьму.
Изумление
Как получилась я такой, какая есть?
Такой, а не другой? Что делаю я здесь?
Во вторник? В комнате, а не в гнезде вон том?
И с кожей, а не в кожуре? С лицом, а не листом?
Зачем здесь лично я, не кто-нибудь иной?
Вращаюсь у звезды, держась за шар земной?
И в тех веках мои отсутствуют следы,
где выходила жизнь на сушу из воды,
сменялась череда вершин и пропастей?
Здесь, именно сейчас? Из крови и костей?
И только я сама? Но почему и как,
не за сто миль, не в стороне на шаг,
не накануне, не сто лет назад
сижу я, устремив во тьму глаза,
и вскинув голову, - так на пороге мрака,
насторожившись, вдруг замрёт собака?
В стихотворении «Яблонька» музыка, ритмика существуют в польском оригинале в повторах деепричастного оборота. Каждое двустишье - как вдох и выдох в облаке яблоневых цветов. В конечных строках у Шимборской не говорится о рае. Это тема первой строки, которая в переводе возвращена в конец, чтобы усилить контраст с адом, откуда стремятся узники. В переводе акцентирован вывод, чего обычно Шимборская не делает, и что отсутствует в оригинале, из-за этого появились дополнительные строки для ответа рифме.
Яблонька
Я под яблонькой чудесной в майском солнечном раю,
под зашедшейся в цвету, как в смехе звонком,
под не знающей ни доброго, ни злого, постою,
под отмахивающейся веткой тонкой,
под ничейной – кто угодно может ей сказать «моя»,
под желающей плодов отягощенья,
под не знающей ни времени, ни что тут за края,
ни планеты, ни её коловращенья,
под нисколько не родной мне, поразительно другой, –
но не вижу в том беды, что непохожи, –
под невозмутимой, чем бы ни нарушен был покой,
под смиренной – в каждом листике до дрожи,
под не понятой, а может, просто снится мне она,
или всё, что без неё, – лишь сновиденья,
а высокомерие – ведь это вышина
для растенья, -
постоять бы так подольше восхищённой и немой,
ведь из рая никуда спешить не надо.
Только заключённые торопятся домой –
прочь из ада.
В «Стихотворении в честь» необычайно хорош замысел: понять, что есть ноль, каково его значение, почему ноль круглый и замкнутый? Остроумное умное стихотворение, написанное с улыбкой. Трудно было извлечь и вложить в перевод его сложный глубинный смысл.
Стихотворение в честь
Жил-был один. Но выдумал ноль.
В стране никакой. Под звездой ледяной,
возможно, потухшей. Меж дат или лет,
но не подтверждённых. И имени нет,
хоть спорного. Кроме нуля своего
о жизни уже не сказал ничего, -
ни мысли блестящей. Ни версии той,
как ноль приписал было к розе простой,
и вышел букет - облака лепестков.
Решил умирать средь пустыни песков,
прошёл на стогорбом верблюде весь путь,
под пальмою первенства чтобы уснуть,
а после, очнувшись, увидеть одно:
как всё до песчинки преображено.
Что за человек. Словно некий пробел
меж фактом и вымыслом – как он успел
от всех ускользнуть, оставаясь притом
для каждой судьбы первозданным листом,
любым персонажем. Растёт тишина.
В дуге горизонта окружность слышна.
Ноль делает круг, как она.
В стихотворении «Есть такие, кто…» - наиболее сухом и буквальном из всех, здесь приведённых, речь идёт об особом типе людей. В центральной части стихотворения, говорится о привычке некоторых заранее составлять мнение о неизвестных личностях, что по-русски передаётся идиомой «клеить ярлыки», которая и использована вместо дословного перевода.
Есть такие, кто
Есть такие, кто в жизни не знает проблем.
Всё понятно в себе и вокруг навсегда.
Заготовлен ответ на любую из заданных тем.
Отгадают легко, кто кого и кто с кем,
что за цель и когда.
Упростят до банальности мысль, что не лезет в их лоб,
отметут все ненужные факты, коль это с руки,
любят на неизвестных особ
налепить ярлыки.
Мысль одна: что почём, - да и та,
коротка и проста, -
если думать чуть дольше, - сомнения недалеки.
А когда они освобождаются от бытия
и уходят, как их времена, -
дверь особая отворена.
Иногда даже зависть к ним чувствую я, -
к счастью, быстро проходит она.
В стихотворении «Движение» крайне трудно было внятно выстроить на русском последовательность раскрывающегося замысла. Это стихотворение имеет много неясного, недоговорённого, в нём несказанное разворачивается неким виртуальным пространством. В отношении танцующих натрия и хлора – формулы соли, – в переводе использовано словосочетание «в этом соль», что полностью соответствует игре словами, присущей стихам Шимборской. Стихотворение переведено точно в части раскрытия замысла, но в отношении деталей, отдельных слов, даже фраз, передано свободно.
Движение
Ты вот тут плачешь, а там танцуют.
А там танцуют в твоей слезе.
Там развесёлые карты тасуют.
Там знать ничего не желают все.
Кроме зеркал - их светлы отраженья.
Кроме свечей – их легки огоньки.
В лестницах видит воображенье
будто манжеты и жесты руки.
В паре парят водород с кислородом,
хлор вместе с натрием, – в этом-то соль.
Неотразимый азот в хороводах.
Круговращение – вечный пароль.
Падать, взлетать до безумия рады.
Ты вот тут плачешь, а слышен прибой
Маленькой этой ночной серенады.
Масочка, кто же стоит за тобой.
Перевод стихотворения «Портрет женщины» был очень непрост. Содержание по-польски излагается сухо. Названы только факты и только однозначными словами. Нет никакой тактической возможности сказать как-либо иначе, потому что по-русски слова звучат также. Ритма в оригинале нет. Изобретением являются у Шимборской варианты ответов на какой-либо вопрос – о цвете глаз, о количестве детей, о том, устала ли? Эти строки-перечисления продёрнуты как тесёмки сквозь канву стихотворного текста. Идеей стихотворения является несовместимость и непредсказуемость черт, слагающих женский портрет. В переводе использованы идиомы и устойчивые словосочетания. Как аналоги по смыслу подобраны: «попытка - не пытка» - можно пробовать; «задумала съесть с ним пуд соли» - сама так решила.
Портрет женщины
Выбор есть.
Изменяться, но так, чтобы не измениться. Д
а, легко, невозможно, непросто, попытка - не пытка.
А глаза, если надо, то сини, то серы, - скрывают ресницы, -
то черны, веселы, то в слезах – без причин и в избытке.
Спит она с ним, как первая встречная, в мире единственной станет.
Нарожает ему четверых, не родит, одного лишь малютку.
Хоть наивна – совет будет верным. Слаба – но потянет.
Если голову вдруг потеряет – всего на минутку.
Томик Ясперса вместе с журналом для женщин читает.
Знать не знает, что это за винтик, но мост перекинет.
Молодая она, как всегда молодая, ещё молодая.
А в руках воробей с перебитым крылом - вместо птицы-то синей, -
деньги на путешествие дальнее - все из её капитала,
нож для мяса, компресс, водки стопка - не боле.
Ну, куда так торопится, разве ещё не устала.
Нет, немного, ужасно, не важно, нимало.
Или любит его, иль задумала съесть с ним пуд соли.
А на зло, на добро, - то на Господа волю.
Стихотворение «О не состоявшемся походе в Гималаи» лёгкое, шутливое, человечное. Цивилизация противопоставлена дикому, отставшему от жизни Йети, в своём неведении миновавшему испытание войнами и социальными катаклизмами. Стихотворение длинное. Начало и многие фрагменты последующих строф иллюстрируют точное совпадение польского и русского текстов.
О несостоявшемся подъеме в Гималаи
Вот, значит, вы какие, Гималаи.
Вершины, устремлённые к луне.
Мгновенье старта вашего пылает
зубчатым краем на голубизне.
На облаках гигантская прореха
ударом в никуда нанесена.
И белое безмолвие, как эхо.
И тишина.
Внизу среда сегодня, - веришь, Йети, -
и выпеченный хлеб, и алфавит,
и дважды два четыре учат дети,
у тающего снега бледный вид.
И яблочко так сочно и красно,
крест-накрест на столе рассечено.
Внизу, ведь, Йети, водятся, заметь,
не только негодяи и бандиты.
Не все слова оправдывают смерть, -
и добрые покуда не забыты.
Что дать в наследство, если духом нищ, -
одну надежду да талант забвенья.
Взгляни, - среди руин и пепелищ
грядущие родятся поколенья.
Цитируем Шекспира, Йети, мы,
на скрипках, Йети, классику играем.
Огни жжём, Йети, с наступленьем тьмы,
круг света почитаем раем.
Луна, земля – вне мира этих скал,
замёрзли слёзы. Что, скажи мне, Йети,
Полутвардовский, ты здесь отыскал,
остановись, вернись в поток столетий!
В стенах лавин, как в замкнутом кругу,
взывала к Йети я о человечьем,
притоптывая, греясь, на снегу
на вечном.
Стихотворение «Монолог для Кассандры» столь же буквально, сколь и стихотворение «Есть такие, кто». Тема и идея совпадают. Центральный смысл стихотворения: триумф пророка есть катастрофа.
Монолог для Кассандры
Кассандра я…
А это город мой, под пеплом ставший тенью.
А это жезл пророческий и перевязь моя.
А это голова моя – исполнена сомненья.
Вот суть триумфа моего – беда.
Свет истины подобен лунной сфере.
Такой итог возможен лишь тогда,
когда в твой дар пророческий не верят.
У тех лишь, кто не делал ничего,
не исполнял раз данного зарока,
всё быстро совершалось без него,
как будто вовсе не было пророка.
Я помню их, не слушающих, всех.
Внезапно умолкали, взгляды пряча,
роняли руки, прекращали смех.
И дети к матерям бежали с плачем.
Имён не знала... Так или иначе,
но о зелёном листике куплет –
ни разу не был он при мне допет.
Я их любила.
Но издалека.
Вне жизни. Из грядущего, где пусто,
и смерть не заслонят ни облака,
ни время, ни иллюзии, ни чувство.
Жаль, грозно голос мой звучал в те дни,
когда звала смотреть со звёзд, как боги.
Но опускали головы они,
упорно глядя лишь себе под ноги.
И жили жизнь.
И жизнь куда-то шла.
По воле ветра плыли по теченью
с рождения их бренные тела
оправдывать своё предназначенье.
Ещё надежда теплилась слегка,
как искр молниеносное свеченье.
Но прозревали только на мгновенье,
пока –
По-моему не вышло, на беду.
И в чём тут смысл? Вот, в рубище бреду
от выжженных руин к обугленым оливам.
А вот хламьё пророка, вот оно.
А вот лицо моё - отчаяньем искажено,
отныне никогда ему не быть счастливым.
