Дорогие мои, сегодня я хочу поговорить с вами про счастье. Этой осенью мы похоронили дальнюю родственницу моего старого друга. Кроме моего друга у бабушки не было ни единой души на земле. Последние годы она была слаба на голову, лечилась и единственный родственник оформлял опеку, но взять ему бабулю не пришлось: она совсем потеряла рассудок, слегла и ей нужен был круглосуточный уход. Пришлось определить бабулю в ПНИ (психо-неврологический интернат). Это присказка.
А вот сказка. Я вызвалась навещать бабулю в интернате. Во-первых, у моего друга не было для этого времени, а во-вторых, тяжкое это бремя - видеть беспомощных. И главное - бабушка никого не помнила, никого не ждала, не скучала, не звала. Она просто лежала и дремала. Я приезжала просто для того, чтобы потом передать родственнику, что она жива и почти здорова, отчитаться, что она накормлена, отвезти вещи, поговорить с врачом и пр. И отослать ее фотку. Хоть так увидеть очень изменившееся лицо.
И я любила приезжать в это скорбное заведение. Парадокс.) Открываешь дверь и попадаешь в огромный холл с деревянными креслами, кадками гибискусов, фикусов, шеффлер и пальм всех видов, среди которых спят около пяти жирных котов. Сразу срывается к тебе мужчина лет 50-ти, маленький, весь изломанный. Он как-то криво бежит здороваться. В мой первый приезд именно он вел меня к нужному лифту. Никаких лестниц я не видела. И пока идешь до лифта, здороваются все. И все улыбаются. И кто-то кричит тебе со своего места и машет рукой. И идешь, крутя башкой и всем кивая. И понимаешь, что ты пришел и у каждого, кто тебя видит, радость. Потому что ты его знаешь, замечаешь, улыбаешься ему и машешь рукой. И он твой хороший друг и просто он - хороший. А на отделении в приемные часы в коридоре перед дверью в холл, куда выходят и вывозят к посетителям болящих, всегда стоит руки сзади на пояснице девушка-даун. И когда она видит приветливых посетителей, то вскрикивает и выбегает. И ей можно дать конфет и будет совсем прекрасно, будет смех, радость, полное, самое настоящее счастье. Потом выкатывают нашу бабулю и я ее кормлю. И я рассказываю ей новости, которых она не понимает. Я могу читать ей стихи и реакция будет та же. Но когда ее увозят я прошу ее меня ждать и она обещает: да, буду, буду. Я опять прохожу первый этаж длинным холлом, опять всем машу руками, киваю и улыбаюсь. И маленький мужчина бежит мне открывать дверь и мычать, пока я иду рядом. И я машу ему рукой из-за дверей, уже с улицы. И несколько раз оборачиваюсь и снова очень выразительно машу. Все жесты гипертрофированы, как в плохом театре.
А потом, взяв мой телефон из книги учета посетителей, мне позвонили и сказали о смерти бабули.
Нам помогал с документами ВА. Мы не спросили его должность, но во время нашего первого разговора, он ответил кому-то по телефону: да, я у себя в морге. Патологоанатом? Он объяснял, куда ехать, как оформлять и пр. Был очень терпелив. Странно было сидеть в морге и видеть перед собой доброго и внимательно к чужому горю человека. Обрадовался, узнав, что будем отпевать. Закивал: да, да, обязательно! Потом в машине мне приятель сказал:
- Я и не собирался ее отпевать А нужно? А что там, он сказал, заказывать? Сорокоуст? Это что? Ты уверена? Ладно тогда.
Потом там же в морге мы с бабушкой прощались. Были мы с другом, ВА и в сторонке стоял глухонемой мужчина лет сорока, ждал, когда нужно будет помочь вынести гроб. Уже у газельки друг прощался с мужиками и двумя руками жал руку глухонемому. Тот сиял и опускал лицо. И оба они смотрели нам след, пока мы выезжали с территории интерната. В руке у ВА был пакет с тортиками, чтобы помянули бабушку нашу на отделении. Мы накануне спрашивали:
- Может, водки?
ВА замахал руками:
- Ни в коем случае! Купите им пряников и хорошо будет.
Потом на помин души давали водителю, парням в морге. Как учил ВА.
Прожила наша бедная тихая бабушка почти 90 лет, а поминали ее мы вдвоем, медперсонал на отделении, ВА... 90 лет жизни и никого из кровных родственников. Хоть плачь.. Но было легко. Мы не встретили ни одного угрюмого или злого человека. В морг мы проходили через холл интерната, выходили во внутренний двор и всем кивали, махали руками и улыбались. И кругом была искренняя радость.
Вечером мы в баре пили пиво и поминали старушку, у которой никогда не было семьи и детей. И я думала, что как это странно. Вот я - взрослый человек, а никто за последние годы не был мне рад так, как эти простые, несчастные, обездоленные люди. И уже не будет никогда.