"Я, кажется, требую, чтобы меня сейчас любили, как будут любить через сто лет. (…) И самое обидное, что я ведь знаю, как меня будут любить через 100 лет!
(…)- Вы - через 100 лет! - любите и моего Сережу, и мою Асю, и мою Алю, и мою Сонечку!
- Вы - через 100 лет! - почему я никогда не узнаю, какие у Вас глаза?"
Эту запись 1919 года я прочитала ровно через сто лет, в 2019-м.
Двухтомник "Записные книжки Марины Цветаевой" был издан в 2000 году. Строго говоря, записные книжки – жанр особый (когда речь идет о писателе). Заметки дневникового типа и наброски могут перемежаться записями адресов, телефонов, денежными расчетами и тому подобными вещами. Записные книжки Цветаевой интересны, во-первых, тем, что отражают ее личность, ее взгляды, ее окружение, то, что питало ее творчество. Во-вторых, записные книжки любопытны тем, что в них запечатлена эпоха, в которую она попала. Ну и, наконец, афористичности некоторых мыслей Цветаевой может позавидовать любой мастер афоризмов.
"Н<аташа> Р<остова> до брака и Н <аташа> Р<остова> после брака — два существа столь же враждующих, как первая Наташа и кн<яжна> Марья".
"Один любит свое брюхо, другой — свою душу. Последнее не прощается".
"Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти".
"Люди не только умны чужим умом, но еще глупы - чужой глупостью".
"Род Р<омано>вых зажат между двумя Григориями. Между падением первого и падением второго — вся его история". (Имеются в виду Самозванец, он же Гришка Отрепьев, и Распутин).
"Чтобы не быть обвиняемым, надо сразу сделаться обвинителем".
"Моя душа отсутствует в моей жизни. Моя жизнь минует мою душу. Моей жизни нет дела до моей души" (это написано в конце 1917-го)
Любопытно и такое признание:
"Нас делят, дружочек, не вещи высокого порядка, а быт. Согласитесь, что не может быть одинаковое видение от жизни у человека, к<отор>ый весь день кружится среди кошёлок, кухонных полотенец, простонародных морд, вскипевшего и не вскипевшего молока - и человека, в полном чистосердечии никогда не видавшего сырой моркови".
О любви:
"Я Вас больше не люблю.
Ничего не случилось, — жизнь случилась".
Следующие слова Цветаевой можно приложить, например, к историческим исследованиям и историческим романам:
"Вся тайна в том, чтобы событие сегодняшнего дня рассказать так, как будто оно было 100 лет назад, а то, что совершилось 100 лет назад — как сегодня".
"Гениальность беседы в том, чтобы делать собеседника гениальным".
"С<тахо>вич умер как раз от того, от чего сейчас так мучусь (хочу умереть) — я: от того, что я никому не нужна" (запись 1919 года; Стахович - аристократ и актер Художественного театра, повесился)
"Мне для того, чтобы написать вещь прозой, надо написать ее сначала стихами, а потом — перевести".
А вот поразительный диалог с Бальмонтом:
- «Бальмонтик, Вы видели сегодняшний декрет?»
- «Нет, ибо я не имею привычки читать надписи на заборах».
Не менее поразительная зарисовка — игры детей после революции:
В Кунцеве сын какого-то коммуниста играет с Алей.
- «Я буду Ленин, а ты будешь Троцкий. - Товарищ Троцкий, Вы назначены в командировку. Вот Вам отдельный поезд, а все другие поезда — встанут».
О литературе:
"Нужно писать только те книги, от отсутствия которых — страдаешь".
О собственной могиле:
"Стенограф Жизни. - Это всё, что я хочу, чтобы написали на моем памятнике (кресте!) - Только Жизни непременно с большой буквы. Если бы я была мужчиной, я хотела <над строкой: сказала> бы: Бытия".
Еще одна поразительная зарисовка тех дней:
"Андрей рассказывает, что на Маросейке видели собаку с надписью: "Долой Т<роцкого> и Л<енина> — иначе я буду съедена!" (это 1920-й год)
"Пишу только для себя - чтобы как-нибудь продышаться сквозь жизнь и день.
Никто не знает на каком волоске я вишу".
О своем конце:
"Я, более чем кто-либо достойна умереть через кровь (ein Blutstrahl!)*, с грустью думаю о том, что неизбежно умру в петле".
(*поток крови – нем.)
Любопытны ее такие рассуждения о любви:
"Всякая любовь — сделка.
Шкуру — за деньги.
Шкуру — за шкуру.
Шкуру — за душу.
Когда не получаешь ни того, ни другого, ни третьего, — даже такой олух-купец как я прекращает кредит".
Что касается вождей революции, то Троцкого она, похоже, глубоко презирала, а о Ленине написала следующее:
"Ленин вне Р<еволюции> не существ<ует>, просто не любопыт<ен>. Его существов<ание> обусловл<ено> количеств<ом> поданных за него голосов, колич<еством> голов, восприняв<ших> его учение, кол<ичеством> рук, ему рукоплещ<ущих> и т.д.
Ленин - без арены – ничто".