«Она была красива. Он был горяч. Эта чудная смесь делала их отношения волшебными чувственно. И при том, прочными и взрывоопасными. Одновременно. Прочными, ибо найти ещё такого партнёра — в жизни и в постели — было немыслимо. И они оба знали это. Взрывоопасными — по причине той же.
Графиня не упускала случая позлить его и пофлиртовать на балах и псовых охотах. Граф — очевидно, другого ответа и не могло случаться! — регулярно стрелялся на дуэлях с её ухажёрами. Будучи стрелком отменным — кадровый офицер, две войны за плечами — чаще, калеча, учил других. Чем убивался сам. И всё же, к ранениям военных кампаний, добавлялись — регулярно и обязательно — царапины и лёгкие сквозные. Схваток в делах чести. Она не любила его вспыльчивости и отчаянной — до кровавых глаз! — ревности. Считая — «её верность не подлежит сомнениям, зачем тогда эти жертвы!» Он не спорил, не переубеждал и бросал перчатку и гневные слова. Каждый раз, когда леденящий ужас заползал в сердце. «Остаться без неё? Лучше остаться без себя!»
В свете знали прекрасно «сладкую парочку». Ближе к первому десятку «стрельбищ на утренней заре» число желающих попробовать свои амурные силы. Начало стремительно убавляться. Слава уж больно не весёлая шла, о прекрасной синеокой аристократке. Что — будто сирена — завлекает она. А потом безжалостно отдаёт слепцов, на растерзание неистовому любовнику.
В империи уже было неспокойно, демон революции парил и высматривал неизбежные жертвы…
Крайняя дуэль оказалась трагичной. Жуир и повеса князь N так усердно обволакивал нежностями и словесами комплементарными графинюшку. Что терпение «адского дуэлянта» лопнуло, не натянувшись запредельно. И повеса огрёб вызов прежде всех сроков. Сиятельное общество назначило, за ради куража и разнообразия жития, период. За кой князь вызверит супруга синеокой. Князь преуспел, куда как раньше самых смелых предположений. Перестрелка состоялась, N оказался ловчее.
Тяжело раненного графа привезли в усадьбу на пролётке. Прибывший туда же врач констатировал начавшийся воспалительный процесс. Долго думал над лечением. Совсем потерялся в прогнозах. «Может и сдюжит», — протянул нерешительно. Оставил сиделку, велел вызывать себя сразу. Ежели наступят изменения.
Три страшных месяца высокородный ревнивец боролся с небытием. Ему было больно, но ещё больше было тревожно. Никогда прежде — в русско-японскую, в Первую Мировую — не страшился он смерти. «Двум не бывать — одной не миновать!» Но нынче, сама мысль уйти и оставить её — безгранично любимую, дорогую сердцу и необходимую мятежной душе — вызывала в нём приступы судорожные и новые всплески горячки. К весне он оклемался, к началу лета начал ходить, осенью — тих и задумчив — вернулся в привычную жизнь.
Зимой, уже воевал в Добровольческой Армии. Третья война — в его послужном списке — была просто необходима. Чтобы заглушить любовь…»