Ночь рваная, юродивая. Такая ночь - приглашение в прорубь, в черную, густую воду: переплеснуло стылое серебро - и все. В домах горят редкие окна, ветер загоняет в самые дальние закоулки дворов пустоту и отчаянье.
Она бродит уже два часа, прислушиваясь к скрипу снега. Дорога идет под гору - к реке, у реки - монастырь. В соборе служба, она заходит в золотистый церковный сумрак. Пытается разобрать слова в серебряном кружеве пения. Прислушивается, но ничего не понимает. Снова выходит в студеную ночь.
За сорок лет пора привыкнуть. Да она и привыкла. Думала, что привыкла.
И она была счастлива своим странным, другим непонятным счастьем.
Когда она училась в Москве, уже ассистировала ведущим хирургам, ей предрекали большое будущее, но она упрямо уехала в свой родной город. "Ну, и дура", - бросил ей на прощанье тот, кого прочили ей в мужья. Больше романов у не было.
И подруг тоже не стало. Со временем все суютились по семьям, родили детей, постепенно отдалились. Она и не знала, о чем говорить с ними, да и говорить не любила. Она любила молчание. Тишину операционной, немой блеск инструментов. И никогда не позволяла посторонних разговоров за работой.
Она привыкла к внезапному безмолвию смерти, научилась говорить родственникам о самом тяжелом. Хотя нет, конечно, не привыкла. Просто имела мужество.
Коллеги ее чуждались, но попадая в напряженное поле ее одержимости и самоотдачи, относились с почтением. Все ж главный хирург больницы.
Да, она была счастлива так, как сама понимала счастье.
Сегодня все было прежним. Женщина, пересаживаясь с каталки, взглянула на нее пронзительно-синими глазами, и с тудом сказала: "Доктор, я не должна умереть. Я одна, и у меня - сын, и у него - только я". "Не говорите ерунды, все хорошо будет", - ответила она, подавив легкое раздражение.
И вот...нет, она не виновата. Разъеденная опухолью, слабая ткань аорты разошлась, как старая тряпка. Кровь неожиданно хлынула под напором, забрызгав бригаду, и в пронзительной тишине был только угасающий булькающий звук, и когда он стих, сестра выдохнула: "Все".
Она долго мыла руки, механически, без какой-либо мысли. Когда в мешалось в ход операции то, что она должна была учесть? Нет, нет, это просто роковое стечение, нет, она не ошиблась.
Она вышла из больницы, когда уже стемнело. Блестел снег, и холод усилил озноб. Она случайно взглянула в освещенные окна приемного покоя. На скамейке сидел мальчик лет шести. Она зашла, спросила, что он тут делает. "Я пришел за мамой", - и на нее взглянули те самые синие глаза. И ее залило тяжелой, как все грехи мира, болью. Нет, она не виновата. Но почему так невыносимо тяжело?
Она не нашла слов и вышла, и это было похоже на бегство.
Она бродила по городу, пока не одеревенели от холода ноги. Дома, она прошла в комнату, не разуваясь. Долго искала в книжке фамилию адвоката, которого когда-то оперировала.
- Простите, что поздно. Но дело срочное, мне нужно усыновить ребенка.
Получив согласие на помощь, она долго сидела в оцепененье. Вот жизнь, от которой она бежала, настигла ее. Новая жизнь, которую теперь нужно как-то жить.