Слова сорвались с веками насиженных мест, встали косо, распрощались с прямыми значениями и легли на музыку, которая всегда была в них, но ее мешал услышать смысл. "Обессмыслившись", речь зазвучала свежо и непривычно, будто иностранная. В то же время она осталась родной, понятной. Только понимать ее теперь надо было иначе: исходя не из содержания законченного высказывания, а из того обилия возможностей, которое имеет слово в системе языка. Зазвучали сразу все регистры речевого оргáна: его неистощимый "словарный запас", допустимые гармонии связей, вся его фонетическая музыкальность. Ближе всего к такому "многоголосию" были, действительно, возможности музыкальной ноты. Однако музыка, принципиально бессодержательное искусство, понятна всем. А вот поэзия, наполовину, "одним боком" опирающаяся на систему понятий и ментальных "концептов", сложившуюся в национальном языке, вполне понятна бывает только его носителям. Это, если хотите, "музыка" для избранных. Или, если развивать сию парадоксальную мысль дальше, музыка народная.
Юноша сидел в кресле и предавался "безответственному сочинительству", как он это называл. На дворе стояла эпоха, когда в каждую взрослеющую голову вбивался тезис о необходимости деяний индивида для пользы общества. А раз уж ты необходим, то будь добр исполнять ту роль, которая сейчас от тебя требуется. Если смеешь называться поэтом, изволь петь такие песни, которые "строить и жить помогают"... Какой абсурд! Какой жалкий абсурд... Он способен предложить миру абсурд гораздо более высокого качества, он чувствует это. Но способен ли кто-то его здесь воспринять? Он пишет "народную музыку" сегодняшнего дня, а кругом по-прежнему уверены, что народность -- это верность традициям, кокошники, классические каноны, ясная цель и понятные задачи... А вот он всякий раз не знает, куда заведет его прилив вдохновения, он просто уступает напору слов и слушает, что слышится в новых, доселе небывалых сочетаниях... Единственное, что он может в такие моменты, так это слегка регулировать баланс между "понятностью" и "музыкальностью" своей речи. Он поёт. И самые удачные созвучия, самые пронзительные смыслы обычно приходят к нему сами собой, как бы помимо его воли... Такое чудо некоторые и склонны называть поэзией. А некоторые "словесным поносом". И никто никому ничего не докажет.
***
Пролетело полвека. Постаревший юноша по-прежнему садится в старинное "кресло вдохновения" и покрепче вцепляется в подлокотники, чтобы стартануть при помощи этого "универсального ускорителя сознания" -- поэзии -- к звёздам... Только писать теперь можно стало как угодно. Приходится не "поддаваться напору" слов, а, скорее, наоборот, всячески сдерживать себя, чтобы не улететь в безвкусицу и сумасшествие... А лучше бы вообще никак не писать. Лучше поэту умирать вовремя! Ведь прошло время слова, наступило время "картинки". Образ, чувство, идея, очерченные пером, более не прочитывается читателем. Ему нужна грубая изобразительность с минимумом вербальной нагрузки, типа картинки с подписью, интернетного "мема"... Переть против течения нет никакого смысла. Для этого нужно хотя бы иметь надежду на то, что когда-нибудь в будущем сложатся предпосылки новых перемен. А пока что он видит, что система ценностей в обществе, которая могла бы быть основана на культурном единстве, не складывается. У каждого она своя. И эта абсолютная свобода атомарных мировоззрений ведёт конкретно его, писателя, к полному одиночеству, к потери аудитории, что в литературе равносильно смерти... Очень тяжелое чувство.
Но он певец, он помнит об этом. Не бывало еще музыки, о которой можно было бы однозначно высказаться, что она, мол, хороша или плоха сама по себе. Доказать это словами попросту невозможно! Песня может либо нравиться слушателю, либо нет. Иных критериев подлинности не существует. Сильной стороной его поэзии всегда была "музыкальность". Были в его поколении настоящие интеллектуалы, они брали читателя полетом мысли; были практически недоступные уму "словотворцы", за которыми поклонники (и поклонницы!) ходили толпами и повторяли их "бред", словно мантры... А он всегда был где-то посредине, на грани пугающего своей прямотой здравого смысла и откровенной зауми. Он пел. Он умел как-то сдвинуть, мелодически столкнуть между собой пласты формы и содержания в слове, и сей "семантический слом" порождал самые интересные оттенки звучания человеческой речи. У него был звонкий, запоминающийся голос! А кто ему даровал его? Не Господь ли?
Простое соображение о том, что его песни появлялись, возможно, не только в силу собственной потребности в самовыражении, но и вследствие органического роста живого древа поэзии, на котором он всего лишь скромный листочек, не более, заставит его, он знает, и на этот раз прокашляться и начать понемногу "распеваться". Сначала тихо, с ворчанием, с ругательствами, с жалобами на жизнь... А когда он закончит, под рукой будет белеть свежий лист с редкими чернильными прожилками. Иные люди, для которых это всё "слова, слова, слова", не имеющие ровно никакой цены, ничего не поймут, как не понимали они и раньше. А он убедится, что ещё не мёртв.
3-4.12.2019