Зарисовки девяностых годов ХХ века
*** *** ***
Оживленный переход в метро. Народу уйма и все куда-то спешат нескончаемым потоком. По стеночкам жмутся торговцы самого разного: кто цветы реализует, кто газетки. И среди всей этой безликой торгующей массы одно очень яркое пятно: молодой кришнаит в оранжевых одеждах с традиционно побритой головой и простым русским лицом, открытым и добрым. Про такое лицо обычно говорят: «Типичная рязанская морда».
И вот стоит этот последователь Кришны из Рязани и взглядом своих голубых глаз, курносым веснушчатым носом, как бы агитирует проходящий мимо народ: «Остановитесь! Ощутите настоящий смысл жизни!» Но народ идет – внимания никакого, все и без того ощущают и смысл жизни и ритм. Тогда отчаявшийся кришнаит пару раз откашливается, собирается с духом, и вдруг густым баском с чистым малоросским выговором громко восклицает: « Товарыщи! Покупляйтэ Бхагавад-Гыту! Покупляйтэ, товарыщи, дужа гарна книжка!»
Проходящие мимо товарищи реагируют мгновенно: кто оглядывается, кто шарахается в сторону, но большинство от всей души смеется и идет дальше. Стучат колеса электричек, гудят приходящие и уходящие составы и слышится, как будто откуда-то из другого мира, бесхитростный выговор малоросской глубинки: «Деньги щас што? Та ништо! Покупляйтэ Бхагавад-Гыту, товарыщи! И она будет вам большим подспорьем и в жисти и в быту!»
1992 год
*** *** ***
Вечер, но в метро еще светло и оживленно. Обычное количество граждан толпится на перроне в ожидании очередной электрички. У всех никчемно-философский вид, дескать: «Что ж! Ну, подождем минуток пять, поразмышляем…» Ярко горят абсолютно все плафоны на белых сводах потолка, невозмутимо отсчитывает минуты электронное табло.
Пять минут прошло. К обычному количеству граждан присоединились человека три и приняли никчемно-философский вид. Прошло еще минут пять. Кто-то зевает, переступая с ноги на ногу, кто-то смотрит, как ярко горят плафоны на белых сводах потолка. Прошло еще пять минут, народу на перроне – прилично. У всех подчеркнуто никчемный и, как никогда, философский вид, дескать: «Что ж! Подождем еще чуток, поразмышляем…» Табло упорно считает свои минуты: уж двадцать минут – как не бывало! Народ резко теряет свой обычный вид, только двое-трое недавно пришедших упорно размышляют. Остальные заглядывают в гулкий черный коридор, косятся на табло, сплевывают в углы.
Проходит еще десять минут, на перроне – некуда яблоку упасть. Почти все стоят на самом краю платформы и, рискуя стукнуться головой об рельсы, вглядываются в пустоту коридора в надежде увидеть заветные огни электрички. Народ прибывает. Еще горят абсолютно все плафоны на белых сводах потолка, но в воздухе уже витает протест. Терпение заканчивается.
Внезапно, из черной дыры тоннеля доносятся странные звуки, отдаленно напоминающие безудержные рыдания. Все на секунду замирают, мраморно-бледные от жуткой догадки. Рыдания отголосками то приближаются, то отдаляются. И вообще, выглядят весьма странно: впечатление, как будто плачет сводный хор профессионалов. На перроне – ни звука, все словно оледенели от случившейся где-то далеко трагедии. Какофония жалобных звуков все нарастает и приближается, некоторым начинает казаться, что кто-то рыдает вполне определенную мелодию. Наконец, из темноты тоннеля возникают далекие, но яркие огни электрички, и вместе с ними все громче слышны рыдающие аккорды. Кое-кому становится ясно: это не плач, это кто-то играет. То ли на волынке, то ли на цимбалах, не иначе. Предельно вытянутые шеи, трепещущие уши, все выдает общее напряжение…
Постепенно яркие лучи электрички освещают небольшое количество темного пространства. В этом ярком свете тонет раздольная мелодия - все узнают мотив песни «Из-за острова на стрежень». Внимая музыке, все смотрят на медленно движущуюся электричку, впереди которой неторопливо идет пьяный мужчина лет сорока, в тяжелой меховой шубе. В руках у него перламутровый баян. Мужчина двигается степенно, несмотря на тяжесть инструмента и богатой одежды. Играет он потрясающе: широко, раздольно, с душой. Играет так, что на перроне моментально раздаются всхлипывания. Разношерстный трудовой люд всхлипывает по давно ушедшей в никуда великой Российской славе, по удалой русской душе и привольной, как степь, народной песне. Всхлипывают, кто горестно, кто умиленно, а кто просто подхватывает родной до боли мотив и отчаянно, задушевно поет его вместе с пьяным русским мужиком, шагающим по рельсам.
И только группка худосочных американских пенсионеров удивленно щебечет о чем-то меж собой и, забыв о правилах хорошего тона, тычет пальчиками вослед медленно уползающей за мужиком в темный тоннель электричке.
1992 год
Фото: Metronews.ru, Дмитрий Аксенов / Metroworld, Татьяна Макеева