Я любила зиму. Помню, отвечаю кому-то из взрослых: «Потому что зимой можно кататься на санках, на коньках, а летом – нельзя. Зимой можно играть в снежки и лепить снеговика, а летом - нельзя». Валенки в снегу, к рейтузам и варежкам густо прилипли ледяные катышки. Я бегу по лестнице вверх: второй этаж, ступеньки-ступеньки, из носа течет в тепле, третий... До звонка не дотягиваюсь – стучу в дверь. Хоть бы домой не загнали.
- Мама, дай мне морковку. Я снеговика слепила.
Не загнала. Дала морковь и полкружочка свеклы:
- А из свеклы рот можно сделать…
- Спасибо, мама, - кричу я на весь подъезд, сбегая вниз и оставляя за собой талые следы.
Санки. Я сижу в них. Металлическая спинка упирается в лопатки, особенно сильно давит на кочках. Я помню мамину фигуру в громоздкой цигейковой шубе. Помню руку в варежке – мама держит веревку, тянет санки за собой. Ноги ее вязнут в снегу, она то и дело спотыкается, но веревка не ослабевает – мы едем из садика в магазин, за продуктами. Стоп! Останавливаю я воспоминания: снег! Кругом снег! Мама везет меня по улице, а улица-то в снегу! Нигде ни сантиметра асфальта – все белое! Вдоль тротуаров – горки сугробов, а под ногами у мамы, под полозьями санок - свежий, рыхлый снег. Желтым горят фонари. Я заваливаюсь на бок, чтобы видеть, как искрятся на свету снежинки, как мелькают под санками искорки.
Я сожалею о том, что магазин так близко. Уже приехали. Мама ставит санки у входа в универмаг, рядом с другими такими же. Это было то вечернее время, когда мамы и папы забирали детей из садика и заходили в магазин, купить что-нибудь к ужину.
Теперь я знаю, из-за чего разлюбила зиму, когда выросла. Из-за мокрого асфальта и грязи. Чтобы покататься на санках, мы с сыном едем за город. В Москве это стало невозможным. Нельзя на санках поехать с ребенком за хлебом, нельзя с санками выйти на прогулку во двор, нельзя зацепить одни санки за другие и сделать веселый паровозик. Все столичные улицы усыпаны солью. Соль поедает и снег, и дорогостоящую обувь москвичей, и удовольствие от зимы. Зато теперь даже в феврале сын Санька катается на самокате. Противоестественно.
Перед сном я рассказываю ему...
Едем мы с мамой из магазина… Я говорю, едем, хотя, конечно, ехала только я, а мама меня везла…. Так вот, едем мы домой, а на тротуаре во все стороны следы от санок. «Где тут наши?» - разгадываю я. У меня на руках сумки, в сумках молоко, хлеб, рогалики за пять копеек. Я должна следить, чтобы ничего не вывалилось. Сильнее прижимаю покупки к животу и кричу:
- Быстрее, мама, быстрее!
Но мама везет медленно, с ней ехать скучно. Вот если папа оказывается с нами, то в санках ехать и быстрее, и веселее. Папа может разбежаться и резко повернуть так, что я чуть не вылетаю в сугроб. Мы смеемся. Я прошу:
- Еще! Папа, еще!
А в выходной, на прогулке, я усаживаю в санки маму:
- Теперь я тебя покатаю, хочешь?
Мама ставит ноги на полозья и улыбается. Беру веревку, натягиваю – санки ни с места. Еще сильнее – стоим.
- Какая ты, мама, тяжелая! – сержусь я.
А она смеется в ответ. Вот так: и мама была веселая, и папа был сильный, и зимы были снежные.