***
После того вечера изменилось все. Встречи их стали длиннее и разговоры – серьезнее. Теперь они строили планы своей будущей жизни. Они поженятся, это уже не вызывало сомнений, только ему надо окончить институт, а ей поступить. Они подсчитали, что его зарплата вместе с ее стипендией будут составлять сто шестьдесят рублей – целое состояние! Жить они будут… ну, это не важно, как-нибудь устроятся. В крайнем случае – можно будет снять комнату, - это, наверное, не слишком дорого. Летом они будут ездить отдыхать в Крым или в Прибалтику. Все было ясно, радостно и очень просто. Они говорили об этом много и с охотой, перебивая друг друга, и радуясь каждому слову, и не понимали, что за этой их детской, но такой серьезной игрой, грозно маячила неясная и огромная такая еще непонятная жизнь.
Однажды она пригласила его к себе на дачу, где собиралась познакомить его со своими родителями. Он понимал, что будет серьезный экзамен, и готовился к нему долго и тщательно. Он приехал туда теплым августовским утром, и, сойдя с электрички, сразу же окунулся в пронизанную солнцем прохладу великолепного соснового бора. Стояла величественная мудрая тишина, так редко выпадающая на долю горожан, и он сразу же почувствовал ее и ощутил себя в ней сильным и добрым.
Встретили его очень мило, но настороженно. Ее родители сразу же безотчетно не понравились ему. Отец был в общем-то неплохим человеком, любил поесть и громко, весело посмеяться. Он даже писал стихи, чрезвычайно плохие, которые с чувством декламировал. Но был он смешон и нелеп, этот грузный лысеющий человек, такой сильный с виду, и такой слабый в действительности. Верховодила в доме его жена, женщина волевая и умная, но с безнадежно испорченным характером. Она была старше своего мужа и годами, и рассудком; оба они понимали это. Впрочем, оба они были людьми довольно образованными, особенно мать, умевшая произносить имена Босха, Гете, Порнеля, и Копенгауэра с таким неподдельным пафосом, что любой непосвященный невольно проникался к ней почтением и уже не сомневался, что за этими словами действительно стоят десятки прочитанных книг, картинные галереи, исхоженные вдоль и поперек, словом, что за этими цветастыми вывесками кроется истинное знание. Он не любил таких людей и не умел себя держать с ними. И когда он не мог уже более сдерживаться, язык его стал саркастичен и зол, он стал смеяться, неприкрыто и безжалостно, а смеяться он умел. Он ни за что не смог бы объяснить, зачем он это делал, но он это делал, и не хотел себя пересиливать, и никогда не жалел об этом.
На следующее утро его разбудил телефонный звонок. Звонила она и, сбиваясь, путаясь и плача, сказала, что родители запретили ей видеться с ним. Он не удивился: вероятно, на их месте он поступил бы так же.
***
***
Вспоминая об этом, он всегда наполнялся злобой и непримиримостью. Вот и сейчас его окутала серая и мутная волна ненависти.
- - Ну-с, и где же они теперь, - твои милейшие родители?
- - Не будь смешным, - сказала она, - к чему этот тон?
- - Прости, - он ничего не мог с собой поделать, потому что что с годами это чувство ненависти, перемешанной с омерзением не ослабло и не утратило остроты и ясности.
- - Они все там же, в той же квартире на Спасской, только постарели на восемь лет. Впрочем, я не видела их уже очень давно. Мы не общаемся.
- - Вот как? В чем же дело?
- - В прошлом. От этого не уйти.
- - И ты все помнишь?
- - Я никогда не забывала.
- - Столько лет… - сказал он, встал и подошел к окну. Она молчала, сидела, надвигаясь и глядя прямо перед собой.
продолжение «О чем молчим... (часть 8)