На столе стояла сахарница с рафинадом и две голубые чашки. Рядом, шипя и выпуская клубы пара, закипал на плите чайник. Она стала размешивать чай, поставила перед ним полную до краев чашку и бросила туда три кусочка сахара. Минуты первых слов прошли и остались где-то в закоулках души, как острая боль, пронзая, долго еще остается в закоулках тела. Сейчас они могли разговаривать спокойно. Помешивая ложечкой крепкий, слегка отдающий мятой, чай, он с горечью осознал, что она невольно напоминает ему о прошлом, пусть не словами, но каждым своим взглядом и жестом. Ему показалось, что годы не изгладили из ее памяти ни одной мелочи, - она помнит даже сколько сахара он кладет себе в чай. Это было странное ощущение: он стоял сейчас перед чужой памятью и печалью, так схожей с его печалью и памятью. И он понял, что должен заговорить первым, и что слова его должны быть прямыми и честными, потому что молчать далее он уже не мог. Он отпил глоток начинающего уже остывать чаю и сказал:
- - Я ничего не забыл, - и сразу же подумал, что сказал глупость. Она сидела напротив и не поднимала глаз от чашки. Потом вдруг спросила:
- - Скажи, я сильно изменилась? - видно, она не слышала его слов. Он усмехнулся, потом вспомнил, что она ждет ответа, и принялся уверять ее, что она совсем не изменилась, разве что чуть-чуть, но к лучшему, разумеется только к лучшему.
Говоря, он испытывал неимоверное облегчение от того, что слова были обыденны и фразы не выходили за рамки привычного, и произносить их было легко и просто. Она вскинула на него глаза, и он осекся, оборвал недосказанную фразу и понял, что все сказанное им было ненужно, пусто и пошло.
Они снова замолчали и незаметно для себя погрузились в воспоминания, вернулись на восемь лет назад и сбросили с плеч груз этих лет, сбросили легко, как бросают тяжкую надоевшую кладь.
- - Помнишь поезд? – спросила она. Он кивнул. –О чем мы говорили тогда?
Он понял, что она имела ввиду те последние часы перед Харьковом, но не мог вспомнить ни одного сказанного тогда слова. Конечно, слова были, не молчали же они все эти шесть часов, но они стерлись из памяти, и память хранила не слова, а неровное, странное и светлое чувство, которое ни описать, ни даже осознать до конца он не мог.
Он покачал головой. Она понимающе улыбнулась и сказала:
- - До сих пор не понимаю, как получилось, что мы оказались вдвоем в том купе. Я еле достала билет. Все поезда забиты до отказа, и вдруг в одном купе два свободных места…
- - Не знаю. Наверное, просто судьба, - сказал он. Он никогда не верил в бога, но верил в судьбу, верил в то, что люди проходят по жизни каким-то своим единственным путем, который изменить нельзя.
Несколько минут они молчали, думая о своем. Это были хорошие минуты, тихие и мудрые. Потом они заговорили снова.
- - А помнишь, - сказала она, -помнишь, как мы встретились снова?
Он помнил. Помнил эту встречу, да и многие другие их встречи, помнил конец того горячего лета так хорошо, что казалось легко мог восстановить в памяти каждый прожитый тогда день.
- - Конечно, - сказал он и протянул руку к совсем уже остывшей чашке.
Продолжение « О чем молчим... (часть 5)»