Обрывается мысль, как тончайшая нить, и Антанас видит коротко стриженного парня у проходной, который ищет кого-то взглядом. У дяди Симанаса адрес спрашивал, вспоминает. Почему у него? Викторас работал на том же заводе, что и дядя Симанас... Хочет привет от Виктораса передать? Но если б Викторас посылал его, он бы и адрес дал...
На дворе громко стучат шаги. Антанас вслушивается, подняв голову, медленно повторяет: «Все ребята уже спят, спят и видят сны... сны», но не слышит своего голоса, растворившегося в темноте, полной этих шагов. Может, Дейманте возвращается? Могла бы хоть звякнуть, думает, разве трудно от матери. Нет у нее этой привычки.
И Антанас не звонит матери Дейманте. «Не у вас ли случайно сношенька?» Нет, язык не повернется так спросить. Неизвестно, что должно стрястись, чтоб он поднял трубку и набрал этот номер. Все-таки не Дейманте шла... Опять шаги... Грузные, мужские...
Теплые пальчики Ренаты, сжимавшие руку Антанаса, медленно ослабевают. Она быстро засыпает, нет с ней горя. Спокойной ночи, воробышек... Бесшумно поднимается, выходит на цыпочках из комнаты, осторожно притворяет дверь.
— Так ты же опять!
Казюне всхрапывает во сне, ее полные плечи вздрагивают. Смотрит на мужа, закатив глаза, не сразу приходит в себя.
— Заснула Рената?
— Спит.
— Пойду и я. Ноги озябли. На этом линолеуме как на льду.
Женщина не спеша идет по комнате, останавливается, взявшись за ручку двери.
— Все еще нет этой... Дейманте.
Говорит просто, сухо, как о чужой. Уже списала, думает Антанас, вычеркнула из родни.
— Придет, — бросает он.
— Ха, придет! — разевает жена свой широкий рот и тут же закрывает. — Конечно, явится. Никуда не денется, девчонка-то дома, прицеп..
— Говоришь, будто знаешь.
— Когда Викторас устроит тут свалку, ты тоже сможешь послушать.
— Я? Почему я?
— Давно твержу — напиши все, как есть, сообщи. Нет да нет... И мне не даешь... Мол, съезжу, с глазу на глаз поговорю. Съездил. Ну и что? Чего сказал?
— У тебя все вот так — на весы бросила, да еще пальцем нажала.
— Очень уж мне... Вырастить — вырастила, теперь пускай сам как знает... Захочет — жить будет, не захочет жить — разведется.
— Будто не о сыне говоришь.
Женщина молчит, обводит взглядом стены гостиной, но взгляд ее бродит где-то далеко, ищет что-то в прошлом, вздрагивает, обнаружив. Но говорит она все тем же тусклым голосом:
— Викторас всегда был твоим сыном.
Стоит минутку, будто ждет, что ответит Антанас. Нет, ей все равно, что он скажет; даже не посмотрев на него, зажимает ладонью зевок и исчезает за дверью спальни.
Антанас Петрушонис берет газету, медленно раскрывает ее; не прочитав ни строчки, кладет на место. Дрожащими пальцами обнимает колени, тискает их, уставившись под ноги, на потертый ковер. Почему она это ткнула ему в глаза, Казюне-то? Зачем это нужно? Поднимать прошлое...
Страшнее всего, что жена сказала об этом так, будто и правда не стоит вспоминать. Будто и не обвиняет она никого. Просто — так было, и все. Так было... Ну, конечно, было, — ведь Антанас, едва переступив порог после работы, спрашивал: «Как мой сын?» Он всем твердил, что Викторас — здоровый и крепкий мальчик, что хорошо ест, что сделал первый шажок, что сказал «папа»...
Даже по имени его почти не называл, все — мой сын да сын. Казюне не сердилась за это. Она ведь радовалась, была счастлива, что у нее такой муж. Подруги, не стесняясь, завидовали их согласию, такому редкому в наши дни, если оглядеться вокруг...
Но однажды, когда Казюне была на седьмом месяце и ждала своего ребенка, вбив себе в голову, что это будет дочка — ее дочка, позвонили у двери. На пороге стояла женщина. За ее руку уцепился мальчик, лет пяти примерно... да, ему тогда шел пятый год.
Казюне пригласила их зайти. Но женщина стояла на пороге и не говорила ни слова. «Антанас!» — встревоженно позвала Казюне. Антанас застрял в дверях, дернулся всем телом хотел попятиться, но не смог. Глаза женщины огнем обожгли Казюне, ее торчащий живот, полоснули по сосущему палец Викторасу, наконец впились в Антанаса.
Женщина молчала, кусая ярко накрашенные губы. «Вы, наверно, заблудились?» — сказала Казюне, оглянувшись на Антанаса, чтоб подтвердил или внес ясность. Антанас просто окаменел — все было так неожиданно и страшно для него. Женщина наклонилась к своему ребенку и вполголоса сказала: «Вглядись хорошенько, Алексюкас...» — «Вы заблудились!..» — закричала Казюне, привалившись спиной к стене. Женщина подняла голову и медленно, запинаясь, выговорила: «Да, мы заблудились, Антанас». Посмотрела на Антанаса, повернулась и почти бегом побежала от двери.
Казюне все поняла, отпираться не было смысла.
На третий день машина «скорой помощи» увезла ее в больницу.
Две недели спустя Антанас привез домой ее одну...
...Хлопнула дверь, и Антанас вздрагивает, проводит ладонями по лицу, утыкается в газету — вверх ногами, не замечая этого. Слышит, как Дейманте снимает туфли в передней; в проеме двери мелькает кожаное пальто — она входит в свою комнату, зажигает свет. Скрипит дверца шкафа, грохочет отодвигаемый стул, скрипит матрац кровати. Воцаряется тишина. Антанас сидит, облокотясь на колени, тупо складывая газету — пополам, еще пополам, еще, потом сжимает в руке бумажный ком, будто камень — вот-вот запустит в кого-то.
— Почему не спите? — резко спрашивает Дейманте и сама пугается.
— Не поздно еще, — виновато оправдывается Антанас Петрушонис.
Дейманте открывает дверь спальни, с порога ищет взглядом Ренату. Казюне поднимает голову; не успела еще заснуть, невольно задумалась кое о чем. Правда, бывает, некуда деваться от мыслей-то, а поостынешь и понимаешь: зря нервы трепала!
— Наконец-то! — выдыхает со значением, переворачиваясь на другой бок.
Дейманте обжигает этот вздох. Она скрещивает руки на груди, вздергивает подбородок.
— Может, скажете, когда именно мне приходить?
— Сама график составляй.
— Следите за каждым шагом и скажете ему, в котором часу возвращалась?
— Не заливай.
— Я не прочь! Пожалуйста! — Она не может сдержаться; злорадная ухмылка свекрови, которой та встречает и провожает ее, всегда выводит Дейманте из равновесия. — Теперь ваш черед ехать, сыночек заждался! Скажите, по ночам шляется... Все скажите! — захлебнувшись словами, трясет головой.
Казюне — женщина многотерпеливая, но спуску давать не любит. Садится в одной сорочке, отбрасывает тылом ладони с лица волосы и тычет пальцем в Ренату:
— Видишь — девчонка! Забери! У меня работа завтра, отдохнуть надо, а не твои лекции слушать!
— Казюне! — кричит Антанас Петрушонис, вставая со стула.
Дейманте берет Ренату на руки. Девочка лепечет что-то во сне, обвив руками мамину шею.
— Дейманте... — Петрушонис разводит руками — кажется, вот подойдет и обнимет сноху, как дочку. А может, сама она бросится к нему в объятия, прижмется...
— И вы говорите!.. Все расскажите!.. — кричит своему свекру Дейманте, убегая к себе.
Стоит Антанас Петрушонис посреди комнаты, наклонясь вперед, свесив жилистые, будто из жгутов свитые руки. За работой легче бывает, думает. Вот бы жить одной работой-то...